Артему был поздним ребенком в семье, рожденным в лихие девяностые годы. Его мать, Ирина Васильевна, несла на своих плечах всю тяжесть быта и оплачивала его учебу.
Валерий Петрович, отец, был рядом с ней, как тень, всегда молчаливый и незаметный.
Его жизненное кредо было до боли простым, но настойчивым: "И так сойдет". Он не воевал за карьеру, не гнался за достатком, довольствуясь малым, которое обеспечивала жена.
Теперь, когда Артем вырос, получил образование и твердо стоял на ногах, а родители жили в своей скромной городской квартире без нужды, восьмидесятилетний Валерий Петрович вдруг решил одарить сына наследством.
Разговор между мужчинами случился в душной гостиной, пахнущей старыми книгами и лекарствами.
Отец, морщинистый, с потускневшими глазами, но с неожиданной искрой азарта, положил на стол пожелтевшие бумаги – свидетельство на дачу.
– Сынок, – торжественно произнес старик. – Я решил: дача твоя, по наследству. Хочу успеть увидеть, как ты там все обустроишь.
Артем осторожно взял документы. Дача... Он помнил ее смутно. Деревянный, покосившийся от времени и пренебрежения домик на шести сотках где-то на окраине садоводства.
– Спасибо, пап, – сконфуженно произнес мужчина. – Это... неожиданно.
– Да я уже все продумал! – оживленно ответил Валерий Петрович и постучал пальцем по столу.– Там немного подмазать штукатурку на одной стене – и готово! Заезжай хоть завтра жить! Я помогу, проконтролирую. Увидишь, за лето управимся!
Сын сжал документы в руке. Картина вставала перед глазами неумолимо ясно: гнилые доски пола, просевший фундамент, печь, давно требующая полной перекладки, и тот самый знаменитый "туалет" – ведро в покосившейся будке за кустами крапивы.
– Пап, – мягко проговорил Артем. – Там же... там не подмазать. Там сносить и строить заново нужно... Фундамент новый, стены, крыша, коммуникации... Это огромные деньги. У меня их сейчас нет...
Искра в глазах отца мгновенно погасла, сменившись обидой и непонятным упрямством.
– Чего сносить? Домик крепкий! – хмуро произнес старик и махнул рукой. – Ты просто не хочешь! Лень тебе! Я столько лет сохранял его для тебя!
Артема больно уколола эта явная ложь. Сохранял? Дача десятилетиями медленно умирала от забвения под девизом "и так сойдет".
– Папа, я не говорю нет. Я говорю - не сейчас. Через пару лет, может, смогу начать. Но влезать в долги ради стройки, которая мне сейчас не критично нужна... Я не могу. Ты же знаешь, я так не живу, – постарался объяснить сын.
– Через пару лет! – возмущенно воскликнул Валерий Петрович, его лицо мгновенно покраснело. – Ты думаешь, я столько проживу? Я хочу видеть! Хочу знать, что все устроено! Ты должен начать сейчас! Немедленно! Снеси эту стену и начни заливать фундамент!
Должен? Это слово камнем легло на плечи Артема. Он вспомнил всю свою жизнь: мать, которая трудилась не покладая рук, чтобы дать ему будущее; отца, который спокойно наблюдал за ее стараниями, довольствуясь малым.
И теперь этот человек, проживший по принципу минимальных усилий, требовал от него немедленного, огромного напряжения сил и средств.
– Я не могу начать немедленно, папа, – сурово произнес Артем. – У меня нет таких денег. Это не лень. Это реальность. Если тебе так важно быть там сейчас – живи там. Но требовать, чтобы я бросил все и начал строить на пустом месте... Это несправедливо...
– Несправедливо? – раздраженно переспросил отец и встал, опираясь на стол. – Я тебе наследство оставляю! Дачу! А ты... ты отнекиваешься! Ты не ценишь!
– Я ценю то, что сделала мама! – неожиданно сорвалось у мужчины. – Благодаря ей, у нас все есть! Благодаря ей, я могу вообще думать о каком-то будущем! А эта дача... она не наследство, папа. Она – обуза. Начинать с нуля, вкладывать кучу денег в то, что мне не нужно прямо сейчас... Это не подарок. Это обязанность, которую ты на меня взваливаешь. И взваливаешь так же внезапно, как всегда жил.
Глаза Валерия Петровича наполнились слезами обиды и, возможно, внезапного осознания. Он молчал, тяжело дыша.
Ирина Васильевна, стоявшая в дверях кухни и слышавшая все, тихо вздохнула, но не стала вмешиваться. Она знала цену и даче, и словам сына.
– Значит, так... – раздосадованно прохрипел старик, отворачиваясь. – Значит, не хочешь. Как всегда. Ничего у меня не вышло... Ничего...
Он шаркающей походкой направился к своей комнате. Артем остался стоять с бумагами на дачу, которые жгли пальцы.
Ирина Васильевна подошла к столу, чтобы убрать стакан с холодным чаем. Ее лицо было усталым, но спокойным.
– Не терзайся, Артемушка, – тихо сказала она. – Ты прав. Совершенно прав. Просто он... он вдруг испугался, что уходит, ничего не оставив... ничего значимого. А дача... в его голове она осталась тем крепким домиком из молодости. Он ее не видел лет пятнадцать, наверное. Не хотел видеть, как она рушится.
Прошла неделя. Валерий Петрович почти не покидал комнаты, избегал разговоров с сыном, когда тот приходил, и отвечал кратко даже на вопросы Ирины Васильевны.
Однажды Артем попытался поговорить с отцом, предложить хотя бы съездить посмотреть на дачу вместе, но старик обиженно отвернулся к стене, а потом приехал незнакомый мужик на видавшем виды грузовичке.
Артем застал его во дворе, когда заскочил к родителям после работы. Мужик что-то оживленно обсуждал с Валерием Петровичем возле машины. В руках у отца был конверт.
– Пап? Что происходит? – поинтересовался сын, подходя.
Валерий Петрович вздрогнул, но не обернулся.
– Да вот, покупаю ваши шесть соток с развалюхой. Батя ваш молодцом, по-честному, без торга, за полцены! Мне как раз под снос, место хорошее! – довольно ухмыльнулся незнакомец.
Артема будто ударили по голове. Он растерянно посмотрел на отца. Тот, наконец, повернулся.
В его потускневших глазах не было ни обиды, ни сожаления – только тупое, упрямое торжество и вызов.
– Видишь? – хрипло произнес старик. – Не понадобилось тебе мое наследство? Ну и не надо. Нашел, кому оно нужно. Кто оценит. Кто не будет ныть про фундаменты и деньги.
Валерий Петрович сунул конверт с деньгами в карман штанов и, не глядя на сына, зашагал к подъезду, шаркая тапками.
– Документики он мне передал, все нормально. Заходите через полгода, коли что, чайку попить! Посмотришь, какие хоромы я отстрою, – весело произнес мужик и, посвистывая, уселся в кабину.
Артем остался стоять посреди двора. Ощущение было такое, будто ветхий домик, который он едва помнил, рухнул прямо здесь и засыпал его осколками гнилых досок и пылью обид.
Отец предпочел продать дачу по дешевке первому встречному, лишь бы доказать свою правоту, лишь бы не признать, что его "подарок" был обузой, лишь бы наказать сына за отказ немедленно бросить все и воплотить его внезапную, запоздалую мечту.
Он поднял глаза на окно их квартиры. В кухне мелькнула фигура матери. Она смотрела вниз, и на ее лице была бесконечная, привычная усталость.
Валерий Петрович снова поступил по своему принципу: нашел самое простое решение, чтобы снять с себя дискомфорт, не думая о последствиях.
"И так сойдет" - продал, отмахнулся, обиделся. Конверт с деньгами, скорее всего, исчезнет в недрах его старого комода – ни на что полезное он их не потратит.
А Артем почувствовал не облегчение, а тяжелую пустоту. Не из-за потерянной земли, а из-за окончательного крушения призрачной надежды на понимание.
Отец предпочел символически уничтожить свое "наследство", лишь бы не услышать правду и не признать свою неправоту.