В Коноплянке, что по соседству от нас, паренёк один жил. Никитушкой звали. Красивый был! Про таких говорят в народе — сухота девичья. Высокий, статный, волосы тёмные, волнистые, будто чёрт гребешком причесал. Глаза — что те угли, насквозь прожигают: глянет — и девка вся затлеет; не успеешь "ох" сказать, а уж она у окна вздыхает, на дорогу с мечтами поглядывает.
И знал, паразит, про свою силушку. Смекал, что девки за ним табунятся, только пальцем помани. Бывало, выйдет на улицу — а у него в волосёнках то ли специально, то ли нарочно, листик засохший спутается, или пуговица на рубашке отвиснет, вот-вот отвалится... Глядь — а там какая-нибудь Алёнка или Наташка тут как тут: "Ой, Никитушка, дай-ка я тебе помогу! Волосёнки приглажу, пуговичку пришью!" А он только усмехнётся, глаза прищурит: "Ну, раз уж сама напросилась..." Всё ему сделают, приведут в порядок, а он вместо "спасибо" хвать её в объятья свои! Девки визжат, хохочут, а самим нравится...
Ну, парнишка и пользовался. То к одной зайдёт — мол, скучно, а ты весёлая, то к другой — дескать, а покажи-ка, как ты блины печёшь, мамка говорит, что любая жена должна уметь... А там, глядишь, и до вечера задержится. Так он всех в деревне и перебрал — от молодух до вдовушек.
А как перебрал — опять скучно стало. Вздохнул, шапку набекрень, да и явился в наше село. Стоит на околице, руками в боки упёрся, глаза блестят: "Невесту, — говорит, — ищу. А то в наших краях достойной пары нету."
На отшибе нашей деревни Ильинична жила. С дочкой Любкой. Красивая была Любка-то. Стройная, чернобровая, коса в руку толщиной — как змея пояском перевита. Да и нравом не робкая — этакая перечница: сама в драку лезть не станет, но если заденут — языком, как серпом, по голому месту проведёт. Вся в мать, поговаривали.
Вот Никита, как водится, во время гулянок на неё глаз и положил. Пристроился сбоку, усы крутит, взглядом стреляет — мол, видишь, каков жених-то в деревню пожаловал? А Любка хоть бы бровью повела.
Тогда он этак плавно подкатил:
— Эх, девка, ишь ты какая ягодка ненаглядная… Айда со мной, в мою деревню, покажу, как на речке мужики сети вяжут!
А Любка ему, даже не обернувшись:
— Шёл бы ты сам, Никитушка. Да смотри не утони — засмотришься на себя ненаглядного в отражении на воде, а тем временем сети ноги опутают и ко дну булькнешь.
Парни вокруг фыркнули. Никита покраснел, но отступать не привык:
— Ой, да у тебя, я гляжу, язычок-то острее косы… Небось и целоваться так же лихо умеет? А у нас сеновал дома ох хороший...
А Любка уже через плечо:
— А ты, видно, перецеловался там уже, раз сенной трухой весь набит?
Тут уж народ совсем лёг. Никита аж подпрыгнул:
— Да я тебя… Да ты…
— Я-то вот здесь, — перебила Любка, — а ты, милый, там. И промеж нас — вёрст пять да три плетня. Так что топчи в свою Коноплянку обратно.
И повернулась уходить, а коса так хлобыстнула Никиту по руке, будто сама отвесила ему пощёчину…
И всё-таки Никита не отставал. Буркнул ей в спину, сцепив зубы: "Всё одно — моя будет! Надо, так силой возьму. А силой не пойдёт — заколдую!"
А был у него сродственник в соседней деревне — в колдунах да знахарях ходил. Бородёнка жиденькая, глаза как у филина — жёлтые да неподвижные. Люди шептались, что по ночам он с нечистой силой в карты играет, а в обмен на выигрыш корни волшебные выпрашивает.
Всё перепробовал ухажёр — и серенады под окном орал (да только Любка ушат воды на него вылила), и подарки носил (вернула всё через знакомых с насмешкой: "Спасибо, у нас своих тряпок хватает"), и на дороге караулил (так она его вилами чуть не кольнула, крича: "Прочь пойди, а то как сорную траву сколупну!").
А молва-то, она впереди бежит. Слыхала Люба про Никитины похождения — как он девичьи сердца топтал, будто грязь на пороге. Решила твёрдо: "Не нужен нам такой ходок, что по душе девичьей сапогом пройдёт и не заметит."
Но Никита совсем с ума сбился. И во сне, и наяву ему Любка мерещится. То в толпе в деревне родной на гулянье мелькнёт — да только он к ней, а это оказывается сваха Катерина. То приснится, будто она к нему с пирогом идёт, да как рассмеётся — а Никита аж с кровати во сне падает. А то чудится ему, будто Любка пальцем манит: "Иди сюда, милый…" — но стоит шаг сделать, как ветер в лицо песком бьёт, и никого нет.
Вот и пошёл он к колдуну-то, скрипя зубами:
— Сделай так, чтоб не смела отказывать! А не выйдет — пусть хоть с тоски по мне изведётся!
Старый только усмехнулся, родственникам-то не отказывают, свой паренёк, и достал из-под печки черный горшок... Пошептал что-то, поворожил...
Дал колдун Никите гребень заговорённый — чернёный, костяной, с узорами. Ветхий такой, будто его из могилы вынули.
— Причеши им кудри свои русые, — прошипел старик, — да милой в голову воткни. Вот тогда она твоя на веки вечные будет. Всю жизнь свою головушку за твоей носить станет!
Ободрился Никита, шапку вновь набекрень — и на вечёрки в соседнюю деревню гоголем. А там уж народ разошёлся — только ленивый над ним не зубоскалит.
— Ой, Никитушка, — кричат, — аль опять Любка тебя, как щенка, обнесла с кушаньем?
А кто и вовсе приплясывает: — Не ловится рыбка? Может, спляшешь нам так, чтоб сапоги загорелись — авось сердце девичье смягчится?
Обидно стало Никите. Плюнул и ушёл прочь. "Ладно, — думает, — раз на людях не выходит, подкараулю её возле дома. Авось гребень-то своё дело сделает..."
Притаился за углом забора у Любкиного двора. Луна в тучах прячется, ветер в траве шуршит — будто шепчет: "Уйди, дурак, пока цел..." Да только разве Никита послушает?
Вот и Любка показалась — да не одна ,а с подружками, смеётся, коса по спине так и пляшет. Сердце у Никиты застучало, рука к гребню тянется... А девки на сеновал забрались да там и спать повалились. Долго-долго не могли они успокоиться, шутки травили, сплетни вязали, насилу угомонились.
Подождал Никита, чтоб луна за облако спряталась и девки крепко заснули. Во дворе темно - хоть глаз выколи. И тишина, сверчки одни трещат.
"Теперь моя взяла!" - обрадовался Никита и, подобравшись как кот на мышей, на сеновал полез. Лез-лез, чуть штаны о гвоздь не порвал, но всё же забрался. В потёмках на ощупь Любкину голову искал, переступая через другие - а сено кругом шевелится, пахнет сухой травой.
Нашёл вроде бы. Рука дрогнула, да делать нечего - со всего размаху гребень в густые косы и вонзил!
Тут-то и беда вышла.
Вместо покорного вздоха раздался пронзительный вопль: "Ай-яй-яй-юшки!" Гребень-то Любу по голове расцарапал, в кожу вонзился. Никита аж обомлел от страха - кубарем с сеновала скатился, штаны на гвозде окончательно разодрал, да без оглядки убёг!
"Теперь только ждать, когда колдовство подействует," - потирал руки Никита и неудержимо зевал, выходя из деревни в сторону своей Коноплянки.
На следующий день Никита себе заделье нашёл — мимо Любиного дома прогуляться. Идёт, кудри распушил, усы подкручивает — сам на себя любуется. А навстречу Люба с авоськой шагает, видно, в магазин собралась.
«Ну, — думает Никита, — сейчас моя краля на шею кинется!» Плечи расправил, грудь колесом — идёт навстречу, петух петухом.
А Люба подошла, остановилась, смерила Никиту полным презрения взглядом, и плюнула ему под ноги — так звонко, что у воробьёв на плетне крылья затряслись — да и дальше пошла, даже не оглянувшись.
Никита стоит, как пень торчит. Ничего понять не может: «Как же так? А как же гребень-то заговорённый?»
Тут из избы как вылетит Ильинична — Любкина мать! Волосы полуседые растрепались, будто её ветром по огороду носило. Рот открыт — во рту два зуба белых, как у зайца, торчат, остальные — чернота чернотой. Кофта нараспашку, под нею сорочка мятая, а на голове у неё, сбоку в колтунах, Никиткин гребень висит, чернотой на солнышке блещет! И не замечал он прежде, чтобы Ильинична настолько страшной была, вроде ничего баба казалась, молодилась, и зубы в порядке содержала!
— Соколик ты мой ясный! — завизжала Ильинична, кидаясь к Никите и хватая его за рукав, блестя двумя белыми зубами, — Любовь ты моя желанная, последняя, вымоленная! Да как же ты меня, старуху несчастную, мимо да сторонкой обходишь? Всю ноченьку не спала, сердце за тебя болело — когда же мы под венец-то пойдём, а?
Никита стоял — ни жив, ни мёртв. Глаза вытаращил, рот открыл — слова вымолвить не может. «Как же так вышло-то? — мелькнуло в голове. — Любину косу со старухиной мочалкой спутал?»
А Ильинична уже за пазуху его тянет:
— Иди, голубчик, в избу! Я тебе и пирогов напеку, и самогонки настою... Всё для тебя, женишка моего ненаглядного!
Никита рванулся, как ошпаренный, — да бежать! А за ним Ильинична, подол задирая, по улице семенит:
— Не убегай, ластовый мой! Ведь теперь мы с тобой навеки повенчаны!
Тут-то Никита и понял, что с колдовством шутки плохи: не разобрав, куда тыкаешь, можно вместо молодой красавицы на всю жизнь со старой ведьмой повязаться...
Как пуля вылетел Никита из нашего села – только пыль столбом! И след простыл. Через три месяца женился на какой-то простушке из глухомани, где о его похождениях и не слыхивали.
А вы, дорогие мои, разве поверили, что Никита в темноте ошибся? Как бы не так! Попал он в Любку точнее некуда. Да только на всякого колдуна найдётся своя ворожея. Ильинична хоть и не афишировала, но была первой знахаркой на всю округу.
Вот так и проучили они с дочкой ветренного ухажёра. Долго потом смеялись, попивая чай, пока Ильинична волосы в причёску укладывала да с зубов чернягу смывала. Красивая ведь была женщина – дочь в неё вся пошла! Только Никите не пришлось в этом убедиться - больше его в нашем селе не видали.
А тому колдуну Ильинична издали пальчиком пригрозила:
— Смотри, голубчик, на кого замахнулся… Да помалкивай, коли здоровье дорого.
И он помалкивал.
Вот так и закончилась эта история. Так и не узнал Никита, что его как следует провели две хитрые бабы. Да и не надо ему знать – пусть живёт да радуется своей дальней невесте.
Рассказ из серии "Байки на завалинке". Ещё из той же серии: