— Ну ка, расселся тут старый пень! Убери свои кости! И когда уже Пресвятая Богородица приберет тебя к себе!
Баба Алевтина, широкая в бёдрах, как доброе корыто, топнула ногой о порог. Сухой дед Егор, жилистый, будто корень векового дуба, даже не шевельнулся, только буркнул, окрысившись:
— Только после тебя, дорогая!
И скукожил лицо, презрительно глядя ей вслед, пока та, кряхтя, протискивалась мимо них в раскрытые двери.
Правнук Федя, ухмыльнувшись, пустил по стене сарая солнечного зайчика. Осколок зеркальца, найденный утром в пыли дороги, сверкал в его пальцах, как льдинка.
— Ты чего, дед, её дразнишь? — спросил он, следя, как зайчик прыгает по серым доскам.
— А она меня, — хрипло рассмеялся старик. — Так уж повелось.
Куры в кустах смородины подняли гвалт — видно, нашлась червячина покрупнее, и началась драка. Рыжий кот Васька, лениво развалившийся на завалинке, приоткрыл один глаз, но, оценив суету, снова его прикрыл.
— Эх, — вздохнул дед, наблюдая за куриной перепалкой, — вот так и мы с бабкой всю жисть цапаемся... Перья летят в стороны.
— Дрались? — хихикнул Федя.
— Она меня шпыняла, а я-то чё... огрызаюсь только, разве дело это - баб бить... — дед ткнул его костлявым пальцем в плечо. — Не повторяй моих ошибок, внучок!
И вдруг замолчал, глядя куда-то поверх крыш, туда, где вечернее солнце медленно сползало за горизонт, оставляя на небе золотые царапины.
— Да, Федя, не повторяй моих ошибок, - повторил дед, - не женись на змеище, век счастья не будешь знать. Почему я такой худой, а бабка толстая, знаешь? Потому что она, змея, всю кровь из меня высосала, так-то.
— А женился на ней зачем?
— Овцой притворилась, - возразил дед Егор.
— А как же мне, дедушка, понять, что девица змея? - недоумевал внук, - все поначалу хорошими кажутся!
— Ты про лотерею слышал что-нибудь?
— А то! Мы с папкой недавно...
Но дед перебил его:
— То же самое и здесь - как повезёт. Поначалу они все чуть ли не ангелы, а потом... Хотя лично у меня была возможность сразу выяснить каково нутро у невесты. Да отмахнулся я...
— Это как так?
— Хе-хе... - поёрзал на месте дед Егор, заметно оживляясь, - вот ты в руках осколок зеркальца вертишь, да? А знаешь ли ты, что не все зеркала обыкновенные, есть особенные?
— Не-а...
Дед Егор прищурился, будто вглядываясь в далёкое-далёкое, и провёл ладонью по бороде – седой, жёсткой, как мочало.
— Зеркало, внучек, оно разное бывает, — заговорил он не спеша, растягивая слова, будто кашу горячую. — Вот, скажем, одно — глядишь, вроде неказисто, и рама так себе — простенькая, деревянная, краска облупилась. А заглянешь в него — и глаз от себя оторвать не можешь! Будто не отражение в нём, а сама жизнь, вся, до последней морщинки, до самой глубины.
Федя перестал вертеть осколок в пальцах, прислушиваясь.
— А другое, — продолжал дед, — вроде и ровное, и рама золочёная, с завитушками, блестит — загляденье! А внутри — пусто. Смотришь-смотришь в него, а там будто и не ты вовсе, а так… тень непонятная. Чужая.
Он замолчал, и в этой паузе слышалось что-то важное, недосказанное. Федя его не торопил, знал — дед сейчас соберётся с мыслями, и тогда скажет самое интересное. А вокруг тихо шумела деревня: где-то хлопнула калитка, запел петух, бабка Алевтина возилась в сенях, громко переставляя цветочные горшки. Но здесь, на крыльце, время будто замедлилось, застыло, как тот солнечный зайчик на стене сарая.
Наконец дед Егор вздохнул, и Федя понял — сейчас будет то, ради чего стоило ждать.
— Был у меня, внучек, в пору молодости, как я ещё женихом ходил, друг закадычный – Проклом звали его, – начал дед, поправляя картуз на седой голове. - С младых ногтей рядышком росли. Избы-то наши через улочку друг против дружки стояли, вот и сдружились по-соседски.
Глаза старика заблестели, будто в них отразились те давние деньки.
— Мальцами – на речушку за плотвой бегали. Я с удилищем самодельным, а он – неводок из ветоши материной сплетал. А как в силу вошли – вместе и за девицами похаживать стали.
Вдруг лицо его потемнело, будто тучка набежала.
— Да приключилась с Проклом напасть... – голос деда дрогнул, и он на миг замолк, перебирая пальцами складки, - Мор в деревню нагрянул - тиф прошёлся, это. слышь-ко, до войны было, в начале двадцатых, – выговорил он с трудом, словно выплевывая недоброе воспоминание. - Всех его домочадцев и скосило: и батю, и мамку, и сестренок малых... Остался он один-одинешенек, как перст Божий.
Кот Васька, доселе дремлющий на приступке, встрепенулся, будто почуял недоброе. Дед же продолжал, понизив голос:
— А было то в пору сенокосную. Отлучился он к тетке в дальнее село – копны метать помогал. Возвращается через две недели... а в избе – тишь гробовая. Всех уже на погост снесли. А парень-то... Прокл то бишь... – дед вдруг усмехнулся той особой усмешкой, что бывает у стариков, когда вспоминают былое, – всего-то семнадцатая весна по нему прошла. Да какой вырос – косая сажень в плечах! И в речах – остёр, как бритва! Бывало, кудрями тряхнет – все красны девицы в округе млеют!
Вот и стали к Проклу бабы липнуть, — хрипло рассмеялся дед, почесывая ладонью щетинистый подбородок. - То соседка с пирогами нагрянет, то сваха с поклоном — дескать, парень ты видный, а дом без хозяйки — что печь без огня! В обещм, кто только на пороге не маячил! Да мой-то дружок — нравом крут: ни одну в избу не пустил. Всё не та, да не эта.
Федя притих, представляя, как рослый парень с кудрями по плечи гнал со двора назойливых свах.
— А одному-то каково? — дед стукнул костылём о ступеньку. - И скотину до рассвета подои, и борозды прополи, да ещё чтоб ужин в печи не подгорел... Тут либо женись, либо ноги протяни. Вот и задумал Прокол к тётке своей за советом сходить.
Старик прикрыл глаза, будто видел ту дорогу: — Оставил он корову да кур на соседку, мол, сочтёмся потом, и потопал в дальнее село. А путь неблизкий — через лес, да оврагами...Идёт он тропой лесной, глядь — блестит что-то на дорожке! Зеркальце круглое, с ручкой костяной. То ли обронил кто, то ли что... Прокл поднял, в рубаху спрятал — авось пригодится.
Пришёл он к тётке, чайку напился, да за словом и находку показал, — дед хитро прищурился. -Хотел ей отдать, как подарок, а тётка повертела его так и эдак, и давай головой качать, зеркальце назад возвращать: "Ой, непростое стеклышко-то, непростое. Ты его, Проклушка, себе оставь, оно тебе сгодится. С ним и невесту себе выбирай - оно всю правду расскажет."
Прокл рот разинул — не врубился. А она ему: 'Ты на ночь глянь в него! Узришь себя-то... снутри! Вот так-то!"
Побыл Прокл у тётки денёк-другой, да и засобирался домой. А как вернулся — уж сумерки в избу заглядывали. Только собрался лучину зажечь — глядь, а в калитку Настька шастнула! Сочная бабёнка, в теле, была она вдовушкой.
Далее старик даже привстал на крыльце, изображая сцену, морща по-актерски лицо: "«Здравствуй, дружочек ненаглядный, Проклушка, — пищит баба, — что ты всё один да один, не помочь ли чего по хозяйству?» А сама глазёнками-то так и хлопает, так и хлопает, ровно сова на мышь!
А мой-то дружок ей в ответ: «Эвон! Волосья-то у тебя, как воронье гнездо! Приберись сперва на башке-то!» — да и суёт ей в руки то самое зеркальце.
Тут дед закокетничал, изображая Настьку: - Схватила баба стёклышко, заглянула... да как взвизгнет, будто её кипятком ошпарили! Швырнула зеркало оземь, подол подняла — и бежать, только пятки сверкают!
Поднял Прокл находку, глядит — целое. Сам заглянул... а там змея чёрная кольцами вьётся, языком жалящим стреляет! Первым делом — перепугался, да потом смекнул: «А ведь это ж оно мне Настькино нутро показало!»"
Старик рассмеялся, хлопнув себя по коленям: - Плюнул Прокл на стекло, рукавом протёр — чисто стало! С той поры Настасья к его двору и близко не подходила.
Так и пошла веселуха у Прокла - кто к нему с лаской лезет — тот в потёмках да с зеркальцем поближе познакомится. Заглянет парень потом — ан там либо жаба пучеглазая квакает, либо свинья рылом в навозе копается! Иной раз и вовсе — пустое место светится, будто и души-то в человеке нету...
Федька заворожённо слушал, а дед, облизнув потрескавшиеся губы, продолжал:
— Девки ревут, да молчат — кому о таком позоре рассказывать? А Прокл хохочет да пляшет — отбоя от свах нету! Живёт себе припеваючи, хозяйство справляет, зеркальце под подушкой держит...
Но тут голос старика стал тише и серьёзнее:
— Да налетела и у Прокла коса на камень... Нашлась на него управа. Приехала к брату в село красавица писаная, осталась ребятишек нянчить, пока родня в поле. А вечером — выйдет на крылечко, да так стоит, будто заря на небе от неё загорается... Вскоре девки местные выманили её на прогулки вечерние. Там-то Прокл её и увидел, и обомлел весь, даже заговорить боялся. День смотрел издалека на неё, три, неделю... А заговорить не в силах никак. Вдруг зеркало и её как-то страшно покажет? А сам-то уж понял — пропал, как есть пропал!
Время шло, а Прокл всё не находил покоя. Как-то раз осмелился, подошёл да и спросил: «Как тебя, красна девица, величать-то?» А она взглянула — очи, как звёзды в ночи, — да и ответила: «Василисой...»"
"Вот тебе и раз!" - поразился Прокл. Как мать его покойную звали — так и эту девку - Василисушка. И глядит она на Прокла не то что ласково — а словно всю душу в него вкладывает И пошло у них — то у речки встретятся, то у околицы. Прокл про зеркало своё и думать забыл — завалялось, запылилось в подкладке-то, где карманчик нашит был.
Дело к свадьбе шло. Да как-то стоят они осенним вечером у калитки, прощаются. Вдруг Василиса ахнула — мошка в глаз влетела! Теребит, а достать не может. Прокл, недолго думая, суёт ей в руки то самое зеркальце безо всякой задней мысли. Вынула она соринку, но потом, рассмотрев себя в зеркальце, аж бровью повела недовольно, заворчала: «Что за стекло такое кривое? Я в нём сама на себя непохожая!» Тут Прокл уши и навострил, вспомнил о его волшебных свойствах.
Идёт Прокл домой, а в груди то холодно, то жарко — зеркало в кармане будто жжётся, а глянуть в него — страшно. Как бы не показало оно Василису жабою, или змеёй подколодной... А ведь коли такое увидит — и жить-то незачем станет, ибо полюбил он девушку всей душой! Пришёл в избу, засветил лучину и стоит, переминается с ноги на ногу, глаза в пол... А потом раз — и выхватил зеркало, да как глянет!.. А там...
Старик замолчал, и в глазах его вдруг выступили слёзы, мутные, как дождевые капли на старом стекле.
— А там матушка родимая его, покойная! Вся такая светленькая, чистенькая, с улыбкой ясной. Матушка головой кивает, улыбается, да ручкой его благословляет... "Не сомневайся, мол, Проклушка, в Василисе, Богом она дана тебе..." Заплакал Прокл, слёзы-то на стекло брызнули — ан матушки уж и нету...
Дед вытер лицо рукавом, шумно высморкался и вдруг рассмеялся сквозь слёзы:
— А через месяц — свадьба! Эх, и гуляли же мы тогда, всей деревней! Три дня плясали, пока лапти не разлетелись! Он хлопнул себя по коленке, но вдруг голос его стал безрадостным: "Он, слышь-ко, и мне зеркало то предлагал... Да я не взял. Побоялся, што ль... Дурень!
Старик тяжело поднялся с крыльца, опираясь на костыль.
— Вот и живу всю жизнь со змеюкой подколодной... А глянул бы тогда в Проклово стекло — может, и не связался бы...
Он махнул рукой и пошёл в избу, оставив Федю с осколком зеркала, в котором теперь отражалось только багровое осеннее солнце, медленно сползающее за край сарая. А из-за угла уже слышалось сердитое ворчание бабки Алевтины:
Опять старый пень сказки травит! И чего ты, сопляк, рот-то разинул? Марш домой уже, к мамке своей!
Федя нехотя встал. Он сжимал в руке осколок, в котором теперь, как ему казалось, таилась вся правда мира — и страшная, и прекрасная... Выйдя за калитку, Федя зашвырнул его в кусты и почесал в сторону дома - мал он ещё, чтобы увлекаться подобными чудесами, а то мало ли...