По утрам на подстанции многолюдно, шумно и весело, потому что встречаются две смены, уходящая и заступающая. Но в связи с тем, что многие работают и на "одну семьдесят пять" ставки, и на две, отследить, чья сегодня смена, практически невозможно, поэтому "ты пришёл, ушёл?" — тут и там спрашивают друг-друга фельдшеры. Собравшиеся на кухне, в предвкушении разразиться истерическим смехом, слушали фельдшера Саню.
— Короче, я не знаю, чего и когда съел несвежего, но когда к бабке приехал, да стал ей магнезию по вене вгонять..., — Саня, встав перед столом, показывал руками воображаемую манипуляцию внутривенной инъекции, — меня так, опа! Прихватило, короче!
Саня задержал дыхание и замер с воображаемым шприцом в руке, которым якобы уже вводил магнезию в вену бабульке. Взгляд его упёрся в одну точку прямо перед собой. С таким взглядом люди замирают, прислушиваясь к собственному организму, а именно к тому, что происходит в его неизведанных недрах. В случае же с Саней взгляд весьма красноречиво вещал нам, что те недра его организма, в котором вот-вот случится катастрофа-конфуз, находятся в районе его дистального* отдела кишечника.
— Ну, думаю, Саня, сейчас у тебя днище выбьет! Вот позорище-то! — продолжал он, стараясь перекричать смех, что уже рванул у всех присутствующих. — Ка-ак я ускорился с магнезией-то! Бабка стонет, а я булки сжимаю так, что аж кожа на них хрустит, как старое седло.
Хохот на подстанции стал приобретать истерический характер. Кто-то уже вытирал слёзы.
— Я магнезию "с ветерком" загнал, вышел из вены и быстро спрашиваю: "Где у вас туалет?" А она ничего и сказать-то не может, от магнезии отходит, громко охая и сдерживая рвотные позывы. Ладно у нее внук тут рядом крутился, он мне и сказал, что туалет во дворе. Я и рванул туда, одной рукой двери вышибая, а другой сжимая булки. Вот так!
И Саня, прижав одну руку к ягодицам, а другую выставив вперёд, отклонив туловище назад так, что таз стал впереди и туловища и ног, мелкими и быстрыми шагами пробежался по кухне.
— Минут на пятнадцать там как засел! — продолжил он. — Ха! А там, представляете, туалет этот с дырой в полу, весь перекошенный, дверь не закрывается! Внук этот несколько раз издалека заглядывал ко мне, мол, "как дела?" А я такой в позе орла: "Да, чувак, нормально всё. Не волнуйся..."
— Давление-то сбил бабуле? — сквозь смех спросил кто-то.
— Конечно! Она вообще довольная осталась! Пока я опорожнялся, она раздышалась, давление снизилось. Мы ж обычно только укол сделаем, чуть посидим да уезжаем. А тут качественно сработал! Аж через пятнадцать минут произвел контроль "а-дэ́"!
— Ну вот, видишь, как всё хорошо закончилось! — подхватил кто-то. — И бабку вылечил, и сам не оконфузился!
"Боже мой! — думал я, смеясь от этой банальной, но искусно рассказанной и показанной истории. — Как же я скучал вот по этому истерическому, но разряжающему психику, искреннему и доброму смеху!"
*Дистальный — (дальний, находящийся дальше от центра, от середины) — здесь под дистальным отделом кишечника имеется в виду прямая кишка.
— Березин, поехали! — крикнула диспетчер. — Вызов срочный! Мужчина пятьдесят шесть, без сознания! Вызывает жена!
Смех у меня тут же пропал, а через мгновение я, схватив чемодан и кардиограф, уже быстрым шагом шел к к нашей Газели.
— Куда? — спросил водитель дядя Серёжа.
— Железнодорожная, 12. Включай сирену. Летим!
Вызов был в частный сектор. Женщина, что встречала нас, стояла на дороге и издалека махала нам рукой, попутно разговаривая с кем-то по телефону.
Взвизгнули тормоза, я выпрыгнул из кабины.
— Пожалуйста, быстрее! Он уже без сознания! — сказала она и быстро пошла в дом. В доме был трое детей, примерно пяти-семи лет на вид. Лица их были испуганными, тревожными.
— У нас дедушка болеет очень, — сказала старшая девочка, увидев меня. — Вы его вылечите?
Я, улыбнувшись ребенку и пожав плечами, промолчал.
В комнате на диване сидел больной мужчина, к которому, собственно, и был вызов. Из одежды на нем было только исподнее. Сидел он, уперевшись спиной на подушки, дышал неглубоко и часто. При каждом вдохе голова его немного запрокидывалась, при выдохе же она как-то безвольно падала на грудь. Глаза его были прикрыты, на происходящее вокруг он не реагировал. Кожные покровы были серого, землистого цвета с желто-зеленым оттенком. Но, особенно привлекающим внимание был живот больного. Он был не просто большим, он был огромных размеров, а сквозь натянутую кожи живота виднелись синие вены.
"Асцит, жёлто-зелёный цвет кожи — скорее всего, тут цирроз или рак печени, и больной уже находится в так называемой печёночной коме*. Плохо дело, очень плохо...".
*Печёночная кома (печёночная энцефалопатия) — поражение центральной нервной системы, обусловленное воздействием отравляющих веществ на клетки головного мозга, поступающими в кровь в результате поражения печени.
А самое плохое было то, что больные в таком состоянии уже некурабельны, то есть не подлежат лечению, потому что это терминальная стадия неизлечимого заболевания. Говоря простым языком, этому больному оставалось жить в самом лучшем случае всего лишь несколько часов.
— Он сегодня с утра вообще себя хорошо чувствовал! И поел, и в туалет сам сходил. Три часа назад ещё разговаривал, — говорила женщина, — а потом вот вдруг загрузился, не реагирует ни на что. Ваня! Ва-аня!
Женщина трепала мужа за плечо.
— Не надо, — остановил я её. — Он вас не слышит.
— Не слышит?? — ужаснулась она.
— Не слышит. Он в коме. Какое у него заболевание? — спросил я.
— Цирроз печени...
— Выписки из больницы имеются?
— Да. Мы в мае ездили к гастроэнтерологу в областной центр... Доктор, сделайте что-нибудь!!!
Артериальное давление у больного было восемьдесят на сорок, пульс около ста двадцати, частота дыхательных движений тридцать.
— Дайте мне выписку.
В выписке был расписан длинный, абсолютно неутешительный диагноз.
"Вот что мне делать? — думал я. — Человек ещё живой, жена истерит, внуки напуганы..."
— Может быть, в больницу его? — с надеждой в голосе спросила женщина.
— Вы понимаете, — стал говорить я. — Состояние его очень тяжелое...
— Но, может быть, они там в больнице что-то сделают?
— Ну, отвезу я вас в больницу, — ответил я. — Что дальше?
— Ну, его там полечат...
— А смысл? Продлить мучения? Он мучается, понимаете?
— Отвезите нас в больницу! — сорвалась женщина. — Я настаиваю! Я жаловаться буду!
И тут я подумал, что, наверное, несмотря на полную безнадежность сложившейся ситуации, лучшим решением будет всё же увезти больного. Хотя бы ради того, чтоб внуки не видели смерть. Тем более, что жена настаивает. Я уеду, больной умрёт, она пожалуется в прокуратуру. А прокурору абсолютно плевать на обстоятельства, потому что он не врач и даже не фельдшер. Ему придет жалоба, бездушная правовая машина запустится, результатом работы которой обязательно будет наказание. Уж что-что, а за пятнадцать лет службы этот механизм я изучил от и до. Хотят ехать в больницу? Поехали, значит.
— Дойдите до машины, скажите водителю, что надо носилки, — сказал я женщине. — Он знает, что делать.
Женщина выскочила из дома, а я с психологической работы переключился на работу фельдшерскую. Вена у больного нашлась на запястье, куда сразу же был установлен катетер и подключена система. Для поддержания сил в вену полились гормоны, кислородная маска на лицо. Тихо, но как-то зловеще, двигаясь по трубкам, зашипел кислород из баллона.
Вошел водитель с носилками.
— Дядь Серёж, он небольшой, — кивнул я на больного, — но тяжелый, потому что в нем лишней воды литров сорок-пятьдесят.
Водителю, дяде Сереже, было семьдесят лет.
— Мужики дома есть? — спросил он.
— Нету, — ответила женщина.
— Соседей позовите.
— Да все они на работе.
Мы с водителем переглянулись.
— Господь даёт по силам испытания, — пожав плечами, тихо сказал я.
Дядя Серёжа лишь согласно кивнул:
— Взяли!
Пока мы грузили больного, состояние его еще больше ухудшилось, вдохи его стали совсем неглубокими и короткими, а выдохи же, напротив, становились продолжительнее. Голова его при вдохах уже не запрокидывалась, губы, несмотря на ингаляцию кислорода, побелели.
— Третья бригада везёт, — крикнул я в рацию. — Состояние терминальное, пусть встречают!
— Приняла! — ответила диспетчер.
— Дядь Серёж, сирены, мигалки. Не стесняйся, угу?
Водитель кивнул.
Нас действительно встречали. Врач приемного покоя, реаниматолог и медсестра реанимации. Больного быстро перегрузили на каталку и завезли в светлую и просторную палату интенсивной терапии.
— А зачем? — спросил меня реаниматолог, бегло осмотрев больного и поняв в чем дело.
— Родственники настояли, — ответил я.
— Жаловаться будут?
— Наверное.
— Ясно. Можете ехать.
Мы уехали на следующий вызов к женщине с нарушением мозгового кровообращения и давлением двести сорок на сто шестьдесят.
***
Утром после смены, зайдя в магазин за молоком, в очереди на кассе я встретил ту самую медсестру из реанимации.
— Ну что? — кивком поздоровавшись, спросил я.
— Ушёл..., — ответила она.
Больной умер через шесть с половиной часов после госпитализации.
Наверное, самое-самое тяжелое в нашей работе, это то, что приходится заставлять себя говорить родственникам в таких случаях. И даже не просто говорить, а убивать последнюю надежду.
Даже задолго до смерти больного, когда на этапе обследования врач уже выставил страшный диагноз и сообщил о неизлечимости заболевания родственникам, это не столь страшно, как в описываемом мной случае. Тогда проблема не такая острая, потому что больной ещё в сознании, он живой, он ещё поборется с болезнью, тем самым, подвергая родственников и самого себя надежде. Иногда наступает незначительное и кратковременное улучшение после уже выставленного диагноза. И тогда родственники, да и сам больной начинают предполагать, что врачи ошиблись, что всё-таки, вопреки их прогнозам, мы идём на поправку. Очень часто, а если быть более точным, то почти всегда, непосредственно перед смертью, оно и возникает — временное улучшение состояния. Длительно пребывающие в коме вдруг приходят в сознание, у обессиленных лежачих больных вдруг появляются силы встать на ноги. Обусловлено это тем, что умирающий организм активирует все имеющиеся резервы и реакции. Последние резервы и реакции. И именно поэтому мой сегодняшний больной и чувствовал себя хорошо утром.
Берегите себя и будьте здоровы.
Фельдшер.