Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 92.
Ольга плакала, слушая его, и старалась сейчас понять и почувствовать то, что чувствовал этот человек. Прожил он всю жизнь один, ожидая, что ее мать, наконец, когда-то может стать его, прожил без детей, любил при этом ее, Ольгу и Никитку, а по факту – был этот человек глубоко несчастным. Врача она все же вызвала, и Луку Григорьевича снова отвезли в больницу, на этом настоял Илья.
В тот день с самого утра стояла такая жара, что дышать было нечем – от сырой земли парило, солнце жарило невозможно, и Верочка, которая помогала Ольге управиться с огородом, беспокойно посматривала на мать. Ольга была бледной, кружилась голова, постоянно хотелось пить.
Часть 92
Вырваться к Луке Григорьевичу они смогли только во второй половине дня – дел у Ильи в МТС было столько, что пальцев на руках не хватит загибать. Поехали вдвоем – Верочка и остальные члены семьи остались дома. Просилась с ними и Полинка – они с председателем были закадычными друзьями, если можно было так сказать, а впрочем с кем у Луки Григорьевича были плохие отношения? Все его любили, и решения его, касающиеся разных вопросов, считали мудрыми и справедливыми.
В больнице Ольга сразу направилась к столу, за которым сидела медицинская сестра. Та глянула хмуро:
– Вы к кому?
И когда Ольга ответила, холодно сказала:
– К нему нельзя, врач запретил.
– Но послушайте... – она попыталась возразить, но женщина со вздохом встала.
– Здесь подождите – она через некоторое время вернулась с доктором.
Тот строго взглянул на Ольгу и спросил:
– Из Камышинок? Тут сегодня ваших уже человек двадцать было. Всем дал отворот поворот. Для него сейчас любые волнения противопоказаны, потому будьте добры покинуть больницу.
– Но мы... – Ольга обернулась на Илью, ища поддержки – мы не станем его волновать, мы просто повидать его хотим. Прошу вас!
– Нет! – врач решительно помотал головой – и речи быть не может! От одного вашего вида он может разволноваться. Его состояние оставляет желать лучшего, и какая-либо операция ему противопоказана – он все равно ее не выдержит.
– Доктор, а что с ним? – спросил Илья.
– Сердце и еще куча диагнозов. Он, конечно, мужчина достаточно здоровый, но в его возрасте... Председатель же он ваш? Видимо, нервов хватает, потому и лезут наружу болячки.
– Доктор! – Ольга даже схватила врача за рукав – а он поправится?
– Мы делаем все, что можем. Не переживайте.
Они вышли на улицу удрученные. Ольга понимала – если к Луке Григорьевичу не пускают, значит, дело серьезное и со здоровьем у того действительно проблемы.
– Оль, не переживай – принялся утешать ее Илья – он сильный, справится. Еще у Никитки на свадьбе гульнет, поверь мне!
Но Ольге было отчего-то тревожно. После они еще несколько раз приезжали в больницу, но тот же врач все время останавливал их, и лишь через три недели разрешил ненадолго поговорить с больным.
Когда Ольга несмело вошла в палату, она сразу заметила, как же сильно постарел Лука Григорьевич. Кинулась к нему, обняла его худое тело в болтавшейся на нем больничной пижаме, и расплакалась на худой впалой груди. Тот гладил ее по голове дрожащей рукой и смущенно повторял:
– Олюшка, ну чего ты, чего, девочка?! Да все со мной хорошо!
Все это время, что Лука Григорьевич был в больнице, его на посту председателя заменял Илья Потапов. Для того, чтобы кого-то назначить на это место, специально приезжала комиссия из парткома, собирали собрание сельчан, долго спорили меж собой, но, выслушав мнение всех, в том числе, и парткомовцев, которые внимательно изучали характеристики кандидата, постановили – никто лучше Ильи с этой должностью и не справится. На несколько дней Илья отлучался в город – получить ценные указания от вышестоящих, да и поучиться кое-чему. Обязанностей у него теперь стало больше, его должность в МТС передали пока другому мужику, сам же Илья чертыхался:
– Слишком много дребедени разной бумажной, Оленька! Не по мне это! По мне – запах солярки, машинного масла, шум двигателей...
– Илья – уговаривала его Ольга – кого поставить во главе, кроме тебя, а? Ну, некого абсолютно! Есть, конечно, хорошие ребята, да только молодые сильно. Илья, ну привыкнешь ты! И потом: выпишется Лука Григорьевич – уйдешь снова в МТС!
И Илья соглашался... Не наплевать ему было на судьбу Камышинок и жителей. Сама же Ольга готовилась к поступлению в педагогический институт – она решила поступить на факультет русского языка и литературы. Но подготовке мешали постоянные думы о председателе и его здоровье.
Выписали Луку Григорьевича только через месяц, когда весна уже вовсю буйствовала в Камышинках и готова была поменяться местами с летом.
– Вы как хотите, Лука Григорьевич, но мы вас к себе везем – сказала ему Ольга – врач советовал за вами присматривать, так что один вы не можете оставаться. А с нами рядом вам спокойнее будет.
– Ну уж нет, Олюшка! – улыбнулся тот в ответ – не поеду я к вам, ты уж не обижайся – во-первых, дома и стены лечат, а во-вторых – я сам себе привык хозяином быть, так что уж ты не обессудь, девочка, но я от своей хибары никуда!
Переубедить его было невозможно, и женщины, собравшись вместе, решили, что будут навещать председателя у него дома, меняя друг друга. Ходить к нему станет и Ольга, и Дунька, и Домна, и остальные, те, что тоже любили и уважали его.
– Ну что вы на меня время свое тратите? – улыбался Лука Григорьевич – все у меня в порядке, бабоньки! Поживу ишшо!
Но Ольга с болью замечала, как все чаще бледнеет у него лицо, и как хватается он рукой за левую сторону, и в такие моменты словно земля уходила у нее из-под ног, и в сердце воцарялся холод и предчувствие неизбежного, страшного...
Она несколько раз вызывала к старику врача из райцентра, тот приезжал, осматривал его и писал направления в больницу, но Лука Григорьевич всякий раз говорил:
– Да не поеду я туды! Чего я буду валяться там на кровати, когда тут дел видимо-невидимо?!
От председательской должности решил он отойти – как ни крути, здоровье уже не то – и скоро Илья Потапов полноценно занял его место, с удовольствием пользуясь советами опытного старика. К тому времени он уже освоился, и ему даже нравилось то, чем он теперь занимался. Во всем он старался быть похожим на Луку Григорьевича – был таким же строгим, справедливым, требовательным, и делал для деревни все, что мог и даже больше.
– Везет нам с председателями – довольно цыкали языками мужики да бабы – Григорич вон какой был, теперь и Илюха взялси за дело не хуже его! Молодец мужик – инициативный, смелый, на собрания когда в город уезжаеть, в парткоме, говорять, с требованиями выступаеть так, что ему, вроде как, и отказать нельзя. Находит слова. А ить простой мужик, обычный трудник, сам из нашей деревни вышедший.
Не ко времени заболела и Василиса Анисимовна – слегла с ногами. Хорошо, девок у нее много – обеспечили матери уход, отправили в больницу, а потом и дома ухаживали за ней, да еще и хозяйство смотрели. Женщина же написала письмо Наташе с просьбой приехать – мол, повидаться хочу, а то может, больше и не придется, здоровье тоже не железное, годов много уже. И скоро получила короткий и четкий ответ в духе своей дочери – приехать не может, не получается у нее, Иннокентия Борисовича отправляют в длительную командировку, далеко, чуть не на другой конец страны, она едет с ним, причем спешно.
«Мама, вы не волнуйтесь и не выдумывайте – вы крепкая у нас, так что не верю я, что все так плохо настолько, что вы со мной проститься решили. Я сестрам писала, все в порядке у вас будет и ноги ваши вылечат. А приехать я смогу только в будущем году, когда выйдет у Кеши срок командирования. До встречи, мама.»
Ольга тогда, прознав про то письмо, подумала, что Наташа... В общем, зря она так... После смерти Ирины Василиса Анисимовна сильно сдала, постоянно плакала и говорила, как же это она упустила свою дочку, тосковала по ней и часто в ее разговоре проскальзывали слова о том, что пришло ей время к ней, к дочке, отправиться, прощения у нее попросить за все...
В один из дней, на исходе уже весны, в самом начале лета, когда учеба в школе закончилась, Ольга пришла к Луке Григорьевичу. Он лежал на кровати и по его виду было понятно, что чувствует он себя неважно. Она убралась у него в доме, сварила ему жиденькую кашу и киселя с брусникой, дала ему лекарство, которое прописал врач, – горькую, с невероятно противным вкусом жижу, которую старик, словно капризный ребенок, отказывался пить – и сказала:
– Нет, Лука Григорьевич, вы не спорьте. Я пойду сейчас в сельсовет и попрошу Илью машину выделить, в город поедем. У вас снова болит, я же вижу.
Но Лука Григорьевич схватил ее за руку.
– Стой, Оленька! Не болит, так, сдавливает немного и все. Неча людей тревожить попусту, у Ильи сейчас самая горячая пора. Ты вот сядь-ка лучше, да послухай меня. Больница от меня никуда не убежить, а наш с тобой разговор убежать может...
Ольга прекрасно понимала, о чем он, но возражать не стала – если старику поговорить надо с ней, значит, это важно. Присела на край кровати рядом со стариком, всмотрелась в знакомое лицо, в глаза, окруженные сеточкой морщин.
– Ты, Оленька, хоть и Степанова дочь, но знать должна – всю свою жизнь я тебя считал своей дочкой. Не дал мне господь счастливо и долго прожить с женой моей, любил я ее, что уж тут сказать. Но первой моей любовью, горькой и печальной, была твоя мать, Анна. Не любила она меня, а я всю жизнь ее любил. Рази так бывает, Оленька? Любить двух женщин? Когда вся эта история со Степаном случилась, я пришел к родителям Анны, хотел просить у нее руки, думал, отдадут они ее за меня, родит она ребеночка, неважно – пацана ли, девку ли - я его своим признаю. Но где был я, и где был Прохор. Конечно, они ее за него отдали – моя семья была бедная, к тому времени я уже без отца и матери остался, а родители Прохора считались зажиточными, кроме того, был он моим другом, который знал о том, что я любил Анну. Но мне пришлось уступить – он тоже ее любил...
Вспомнила Ольга тогда слова покойной тетки Прасковьи о том, что счастливой была ее мать, все ее любили. Тогда еще думалось – кто же эти самые все, а тут, оказывается, вот как оно сложилось – и Степан, и Прохор, и Лука Григорьевич – каждый по своему любил ее мать...
– Анна замуж вышла за Прохора, я остался ни с чем, но ничего не изменилось – я продолжал Анну любить, Оля. И даже когда женился – любить ее не перестал.
Он вдруг гулко закашлялся и попросил воды, Ольга дала ему напиться и снова присела рядом.
– Знал я, Оля, что она тогда Прохора спрятала, с самого начала знал... Хоть она и не говорила мне об том. Но я быстро это понял, и не знал тогда, что делать. Никому ничего не говорил, не пошел докладывать, хотя должен был это сделать, по сути, преступление совершил. Люди ить, мужики наши, кровь проливали, а Прохор... Да что я тебе напоминаю, больно ить говорить об том...
– Лука Григорьевич, это давно уже было, сколько воды утекло, не вспоминайте – сказала Ольга – не надо, прошу вас!
– Нет, я до конца должен все тебе обсказать... Так вот, я тогда долго думал, как поступить... И предложил Анне... предложил ей... взять вас и уехать, далеко от Камышинок, чтобы никто не узнал, где мы все, начать новую жизнь, а Прохора в подвале том оставить – и пусть сам, как хочет, выкручивается. Помутилось у меня тогда, когда понял, что прячется он... Думал, за что это вам, за что это Анне... Вот и предложил ей, раскрыл карты свои, сказал, что знаю о том, что муж ее таится, а не на фронте воюет... Но Анна... Она отказалась... Сказала, не брошу мужа и когда я признался, что всю жизнь любил ее, она ответила, что жить со мной не сможет, и меня никогда не любила, даже ради детей не сможет... Оленька, я всегда очень хорошо относился к вам, – к тебе и Никитке – и любил вас, как собственных детей... Не дал мне господь быть рядом с моей любовью всю жизнь, и детей мне родных не дал, но это неважно – тебя я считал дочерью, а Никитку – сыном...
Ольга плакала, слушая его, и старалась сейчас понять и почувствовать то, что чувствовал этот человек. Прожил он всю жизнь один, ожидая, что ее мать, наконец, когда-то может стать его, прожил без детей, любил при этом ее, Ольгу и Никитку, а по факту – был этот человек глубоко несчастным. Врача она все же вызвала, и Луку Григорьевича снова отвезли в больницу, на этом настоял Илья.
В тот день с самого утра стояла такая жара, что дышать было нечем – от сырой земли парило, солнце жарило невозможно, и Верочка, которая помогала Ольге управиться с огородом, беспокойно посматривала на мать. Ольга была бледной, кружилась голова, постоянно хотелось пить.
– Матушка – обратилась к ней Верочка – а ты не заболела, часом?
– Да нет – Ольга погладила дочь по косичкам – это я так... что-то с утра уже словно устала, как будто кучу дел переделала.
Она присела на крылечко бани, выпила принесенную дочерью воду из ковша, потом поднялась и продолжила дальше возиться с хозяйством. В обед не лез и кусок в горло, мутило и тошнило от запаха вареного мяса, так что есть она отказалась, и ненадолго прилегла в светелке, уснув посреди дня, чего обычно никогда не случалось. Верочка, заботливо накрыв ее легким платком, пожала плечами и отправилась к остальной ребятне, которые отдыхали на сеновале.
Ольга прекрасно понимала, почему ей так тяжело сегодня, она догадалась еще утром и теперь только ждала Илью, чтобы обрадовать его. Первым порывом было – кинуться в сельсовет, обнять его и кричать о своей радости, но она сдержала себя.
Вечером приехал Илья, он отчего-то прятал взгляд, и Ольга поняла по его глазам, что что-то случилось. Был он мрачен и неразговорчив, все поглядывал на нее, потом заметил перемены в ее бледном, но счастливом лице – эту какую-то тихую радость, лучившуюся из глаз.
– Оленька – сказал он – ты присядь... Сказать мне тебе надо... А впрочем... Что-то произошло? Ты... какая-то другая...
– Илья... у нас скоро... скоро ребенок родиться.
Он опустил голову в ладони, Ольге казалось, что вздрагивают его плечи, словно он плачет от этой счастливой новости. Она и предположить не могла еще тогда, что плачет Илья одновременно от того, что сказала ему Ольга, и от горькой вести, которую никак не решался ей сказать.
Но за него это сделала влетевшая в дом Полинка. Она ворвалась внезапно, не заметив, что между братом и его женой что-то происходит и выпалила:
– Илья, это правда? По деревне слухи идут, что Лука Григорьевич умер!
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.