Он впервые увидел её на холсте.
Никаких подписей, никакой биографии. Просто картина на местной выставке молодых художников. Большой холст, на котором — она. Полная девушка, нарисованная в полоборота, в лёгком халате, чуть приспущенном с плеча. Ни пошлости, ни эпатажа. Только мягкая линия талии, округлые бёдра, густые волосы, заколотые небрежно. И взгляд. Такой взгляд редко рисуют по фотографии.
Это был живой человек.
Он остановился. Посмотрел на табличку сбоку: «Без названия». Автор — Лера Л. Без фамилии. Без даты.
Он не был знатоком искусства. Но что-то в этой нарисованной полной девушке цепляло глубоко внутри. В ней не было вымышленной идеальности. Она была настоящей. С формами, весом, глубиной. Картина будто дышала.
На следующий день он пришёл снова. И снова остановился у той же работы.
— Вам нравится? — рядом появилась девушка с бейджем «организатор».
— Очень, — не стал скрывать он. — Кто она?
— Модель? Понятия не имею. Художница сама рисует, как чувствует. Иногда по воспоминаниям.
— А художница здесь?
— Нет. Она редко появляется. Немного странная. Очень молчаливая. Живёт где-то на окраине.
Он кивнул. Но внутри — зацепилось. Ему нужно было узнать, кто она. Кто эта Лера Л, которая видит таких женщин — не выдуманных, не картонных, а настоящих — и пишет их с такой чувственностью, как будто касалась кистью не холста, а кожи.
Прошла неделя.
Он нашёл в интернете небольшую галерею на окраине города, в которой тоже были работы Леры Л. Среди прочих — снова полные женщины. Одна в кресле, с книгой. Другая — на балконе в длинной рубашке. И снова — ни капли фальши. Только свет, тело и атмосфера.
Он оставил визитку.
На следующий день получил письмо.
«Вы оставили свою визитку в галерее. Я не даю интервью. Но если вам действительно интересны мои работы — можете приехать. Вечером. Адрес прилагается. Л.»
Он долго смотрел на сообщение. И всё же поехал.
Дом был старый, с чердаком, облупленной лестницей и запахом красок уже на входе.
Она открыла дверь сама.
Не худенькая. Не гламурная. В уютной кофте, с распущенными рыжеватыми волосами и следами красок на пальцах. Он узнал её — не с холста, а по глазам. Это был тот самый взгляд.
— Вы — Лера Л?
— Просто Лера, — она кивнула. — Проходите.
Мастерская была наполнена светом и хаосом. Холсты. Банки с кистями. Чашка с засохшим кофе. И на мольберте — новая работа. Силуэт женщины. Та же полнота. Те же мягкие формы. Не вульгарные — живые.
— Почему вы рисуете только таких?
— Потому что таких боятся рисовать, — ответила она, как отрезала. — А мне кажется, в них больше правды. Мир полон женщин с реальным телом, а не фильтрами. Я не вижу смысла рисовать выдуманное.
Он подошёл ближе. Рассматривал мазки. Тени. Блики на плечах и груди. Ему казалось, что он чувствует тепло этой нарисованной полной девушки. И её дыхание.
— Это... красиво, — сказал он тихо.
— Это интимно, — поправила она. — Красота в этом и есть.
Они пили чай на кухне. Он спрашивал — она отвечала коротко. Но в этих ответах было больше откровенности, чем в длинных речах.
— Вы сами себя рисовали? — спросил он.
— Иногда. Но не напрямую. Скорее — ощущения.
Она подняла глаза. Он понял, что смотрит на неё как на одну из её картин. Видит очертания. Чувствует объем. Запоминает — линию плеча, изгиб локтя, тяжесть груди под кофтой.
— Извините, — смутился он.
— Не извиняйтесь. Я привыкла. Если человек смотрит с интересом — это приятно.
Он хотел сказать, что не просто смотрит. Что в нём что-то зашевелилось с первой встречи с её холстом. Но сдержался.
Через пару дней он снова пришёл. И снова. А потом — уже без повода. С пирогом, с вином, с яблоками. Она никогда не приглашала — просто открывала дверь. Они молчали, работали рядом. Он читал. Она рисовала.
Он понимал, что не может не думать о ней.
И не о «ней» как женщине из кино. А о ней, нарисованной полной девушке, которая воплотилась в жизни. Без прикрас. Без фильтров. С кожей, пахнущей краской, и руками, крепко сжимающими кисть.
Он знал: она не любит признаний. Не ждёт комплиментов. Но она умеет быть близкой без слов.
И он молчал. Потому что знал: интим — не в теле. Интим — в взгляде. В дыхании. В том, как однажды она дала ему холст и сказала:
— Попробуй. Нарисуй, как ты меня видишь.
И он понял — он не сможет.
Потому что она была слишком настоящей. Слишком живой. Слишком важной, чтобы уложиться в рамки.