Сон Казимира Малевича в ту петербургскую ночь был беспокойным. Он метался среди геометрических фантомов, где парящие прямоугольники сталкивались с арками непостроенных соборов, а белый фон супрематических композиций смешивался с побелкой монастырских стен. Он проснулся не от звука, а от ощущения присутствия и того специфического чувства, будто воздух в мастерской внезапно наполнился тихим гулом забытых манускриптов и пылью веков.
Луна, бледная, как страница пергамента, отбрасывала через высокое окно призрачный прямоугольник света на пол. Он почти соприкасался с другим прямоугольником – тем самым, главным, висевшим на стене: «Черным квадратом». Но теперь, в этом странном полумраке, Малевичу показалось, что квадрат не столько поглощает свет, сколько хранит его, как переплет хранит древний текст.
И тогда он увидел его. Не в углу, не в тени, а скорее, наложенным на само пространство комнаты, как прозрачный кальковый лист с проступающим рисунком. Это была фигура в одеждах кватроченто, но цвета их были приглушены временем до оттенков сепии и охры, как на плохо сохранившейся фреске. Лицо его удлиненное, спокойное, со взглядом математика, измеряющего невидимые пропорции мира. Пьеро делла Франческа. Малевич узнал его не интуитивно, а с той же ясностью, с какой ученый узнает цитату из трактата. Это был Пьеро – автор «О перспективе в живописи», мастер безмолвных, вечных сцен.
Дух не парил и не стоял. Он существовал в измерении перспективы, которое он сам и вывел в правилах. Его присутствие было не угрожающим, но неумолимо логичным, как доказательство теоремы.
– Signor Malévich? – Голос прозвучал тихо, но отчетливо, словно доносился не через воздух, а через саму структуру пространства. Он был сух, вежлив, слегка устал, как голос библиотекаря, разыскивающего затерянный фолиант. – Mi scusi per il disturbo notturno. La questione è… epistemologica.
Малевич, не вставая с походной койки (он представил себя внезапно монахом в келье), ответил по-русски, но с той напряженной вежливостью, которую требует диалог с Призраком Разума:
– Казимир Малевич. В чем вопрос, мессер Пьеро? Ваше появление… неожиданно, но, полагаю, не лишено смысла.
Дух Пьеро сделал едва уловимый жест рукой – не указывая, а скорее очерчивая пространство мастерской, его стены, увешанные супрематическими композициями, и венчающий их Черный Квадрат.
– Il vostro… Quadrato Nero, – произнес он, и в его голосе Малевичу почудилось не осуждение, а скорее ученая растерянность. – Un oggetto semiotico di singolare potenza, indubbiamente. Un icona del Nulla, dell’Assoluto, dicono. Ma… – Он сделал паузу, будто подбирая точное слово в чужом языке. – …ma un problema di corrispondenza si pone, caro collega.
– Соответствия? – переспросил Малевич, чувствуя, как в его сознании начинается привычный процесс деконструкции термина. – Соответствия чему? Я упразднил соответствие! Я вышел к нулю форм, к чистому ощущению! Квадрат – это дверь в беспредметность!
Пьеро слегка склонил голову, будто изучая невидимую диаграмму на полу.
– Il "Nulla"… Il "Vuoto"… Concetti affascinanti, certo. Sant’Agostino ne parlava… Meister Eckhart… I mistici del vostro Oriente… Ma qui, caro Maestro, qui, sulla tela… – Он снова указал на квадрат. – Qui non c’è il Nulla. C’è un segno. Un segno potentissimo, nero, quadrato. Ma pur sempre un segno. E ogni segno… – Голос Пьеро стал тише, но от этого только весомее, – …ogni segno rinvia a qualcosa. Rinvia ad un sistema. Rinvia… alla prospettiva del significato.
Малевич почувствовал, как почва его манифестов слегка заколебалась. Он подошел к картине.
– Это знак конца знаков! Знак освобождения от рабства подражания!
– Liberazione? – Пьеро произнес это слово с легкой, почти неощутимой иронией. – O forse… una nuova prigione? Una prigione di pura autoreferenzialità? – Он приблизился (точнее, его проекция в пространстве стала четче), и Малевич увидел в его глазах не гнев, а глубокую, почти меланхоличную озабоченность ученого, видящего нарушение фундаментального закона. – Vedete, Signor Malévich, il mio mondo… il mondo che ho dipinto… era un mondo di corrispondenze precise. Tra il visibile e l’invisibile. Tra la geometria terrena e l’armonia celeste. Ogni linea, ogni proporzione, ogni punto di fuga… era una preghiera silenziosa, un calcolo verso l’Infinito Divino. Il vostro Quadrato Nero… – Он снова замолчал, будто разглядывая невидимые символы на черной поверхности. – …è un segno che pretende di non rinviare a nulla, di essere solo se stesso. Ma può un segno, per il solo fatto di esistere, negare il principio stesso del rinvio? Non diventa così… un buco nero nel tessuto del senso? Un vuoto che non attira luce, ma la spegne?
Малевич коснулся холста. Холодный лак под пальцами. Он вдруг представил не космическую бездну, а… огромную, идеально черную печать на бесконечном свитке. Печать, поставленную не для удостоверения, а для закрытия. Для прекращения чтения.
– Вы говорите, что мой ноль… не начало, а конец? Тупик?
Пьеро делла Франческа сделал мягкий, примиряющий жест.
– Non "fine", Maestro. Ma… un impasse semiotico. Un segno che dichiara: "Qui non c’è senso". Ma il dichiararlo, è già un senso. È un paradosso. Come il silenzio che urla il proprio silenzio. – Он взглянул на лунный прямоугольник на полу, затем на квадрат на стене. – Il mio rettangolo di luce cerca una corrispondenza, una fuga verso l’infinito della finestra. Il vostro… assorbe. Pretende di essere l’infinito stesso. Ma l’infinito, Signor Malévich, non può essere contenuto. Può solo essere… indicato. Come facevo io. Come facevano tutti, prima che il Novecento dichiarasse bancarotta al rinvio.
Он начал таять. Не растворяться в темноте, а терять четкость, как выцветающая миниатюра в манускрипте.
– Non sono un giudice, pittore. Sono solo… un bibliotecario preoccupato. Un catalogatore che vede un volume potentissimo, ma collocato fuori posto. Senza indice. Senza rimandi. Temo che resterà… muto. O parlerà solo a pochi, che leggeranno in quel nero il proprio desiderio di silenzio, scambiandolo per Assoluto.
Голос стал шелестом страниц.
– Rifletteteci, Maestro. Un segno che nega il significato… non è forse il significato più tragico di tutti? Addio. E… buona fortuna con il vostro… enigma nero.
Дух исчез. Не с хлопком или гулом, а с тихим вздохом, будто закрылась тяжелая книга. Лунный свет снова был просто светом. Но воздух все еще пах старыми фолиантами и побелкой Сансеполькро.
Малевич остался стоять перед своим Черным Квадратом. Теперь он видел не икону нового времени, а сложнейшую семиотическую ловушку. Знак, отрицающий знаковость. Дверь, ведущая не в космическую пустоту, а в лабиринт самореференциальности. Идеальный символ, который, возможно, означал только самого себя, и в этом была его гениальность и его предельная тоска. Он провел рукой по раме, ощущая под пальцами зернистость дерева. Где-то в бесконечных архивах истории искусства, среди трактатов о перспективе и богословских диспутов о природе образа, его черный прямоугольник теперь висел как вопросительный знак, поставленный жирной, непроницаемой тушью. Вопросительный знак, на который, как понял Малевич, глядя в его бездонную черноту, ответа не существовало. Только эхо вопроса, отражающееся от идеально черных стен. Он вздохнул, и этот вздох был похож на шелест страницы, перевернутой в трактате о вещах, которые невозможно изобразить, но которые мы, тем не менее, упорно пытаемся заключить в рамки. Рассвет за окном был серым, петербургским, полным не света, а медленно рассеивающейся тьмы. Малевич подумал, что ему следовало бы написать письмо. В Общество изучения символического нуля. Или, может быть, просто заказать новую раму. Побольше. И покрепче. Чтобы удержать черноту внутри.