На третьем этаже корпуса Б, между процедурной и архивом, разместился кабинет кардиолога. Номер у него был обычный — 317, но в базе он почему-то значился по-другому: «палата №9». Я заметила это не сразу – присматриваться мне было некогда, работой после перевода в новый корпус меня завалили так, что и чихнуть некогда было, причем все – сплошная рутина. Так и бегала по этажам, сверяя бумаги, ставя галочки и подписывая бланки документов.
Вообще-то в нашей больнице я работала уже приличное время. Начинала санитаркой, еще в веселом студенчестве, а после выпуска потихоньку двигалась по нехитрой карьерной лестнице, перебираясь из отделения в отделение, пока не осела в новом корпусе в должности старшей по отделению кардиологии. И крайне радовалась своему назначению, потому что в отличие от хирургии, корпус нам достался почти новый, со свежим ремонтом и без проблем по оборудованию и обеспечению.
Так вот, палата, да. Поскольку в мои непосредственные обязанности входил полный учет и контроль всех пациентов, это было ожидаемо, что в конце концов мне на глаза попались те странные истории болезней. Удивительным было другое – они попались мне впервые за все три года работы, причем очевидно случайно.
У пятерых пациентов нашего отделения на медицинских картах стояла отметка «Палата №9». Все они, если верить тем же картам, поступили из приемного отделения через одного и того же врача – нашего нового кардиолога, недавнего выпускника, еще совсем молоденького на фоне остальных «мастодонтов», но уже успевшего заслужить любовь пациентов.
Проблемы было только две. Первая – я в упор не могла вспомнить этих больных. У меня хорошая память на лица и фамилии, но здесь – ничего, провал. Но эта проблема могла быть объяснена. А вот вторая звучала уже солиднее – у нас в отделении не было никакой палаты №9. Их буквально было всего шесть, из тех, где реально лежали пациенты. Плюс отделение реанимации, но оно вообще не значилось в нумерации.
Сначала я логично решила, что это какая-то формальная ошибка, путаница в номерах. Отнесла карточки в архив, по пути спросила у заведующей, мол, откуда у нас девятая палата? Кто-то из медсестер при заполнении карт перепутал цифру 6 с девяткой? Заведующая мои подозрения подтвердила:
- Нет у нас никакой девятой палаты. Уже лет шесть как нет, - отмахнулась она. – Почти наверняка кто-то из молодежи закрутился и перепутал. Или в базе сбой. После ремонта там еще не все успели поменять, иногда программа тупит и по привычке выдает такие вот коленца.
- А раньше, что, была такая палата?
- Была, а как же. Ты этого и не знаешь, еще до тебя оно было. Раньше с обеспечением беда была, так что весь этот корпус был одним большим стационаром, как самый новый и наиболее комфортный. В остальных-то, сама знаешь, какой кошмар, вон в стоматологии до сих пор штукатурка на головы сыпется. А тут было прилично, сантехника нормальная, в окна не дуло. Отделения между собой по этажам поделились, и всех больных в одну общую кучку складывали. Вот тогда была и девятая палата, и даже двенадцатая – ровно по количеству помещений на этаж. Да, в общем-то, девятая была и позже, почти до самого ремонта. Но к тому моменту корпус отдали под кардиологию, а там такого наплыва пациентов просто нет. Ну, вот и решили немного сменить планировку. Стену поперек кинули, и получился вполне симпатичный кабинет для нового специалиста, с отдельным санузлом и комнатой медсестры.
Я понимающе кивнула, хотя основную проблему эта история и не решала. В несуществующей палате все еще были отмечены люди, которых тоже не было.
Я даже пошла и пересмотрела все журналы поступления за последние несколько месяцев. Искала вручную, перебирая номер за номером, фамилию за фамилией. Подозрения были туманными и неоформленными, но упорство у меня с юности закалённое, прикормленное, так что по датам все разделить и перепроверить много времени не заняло. И действительно ни в журнале госпитализаций, ни в плане размещения пациентов с этими фамилиями не было. Ни одной.
И вот тут волна бюрократии столкнулась с любовью к детективам. Потому что так не бывает. Пациенты в стационаре не только лежат, они получают лекарства согласно назначению, питание, уход в зависимости от тяжести болезни… Не может человек просто занять палату и в ней лежать. Но даже если бы он по какой-то причине отказался вообще от всего, включая лечение, просто «лежание в палате» тоже стоит денег, как бы странно это ни звучало в контексте бесплатной медицины, а значит подотчетно. А у этих загадочных больных кроме номера палаты и заведенной карты никаких других документов просто не было. Как будто они попали в систему, но по какой-то причине не сохранились в ней.
Не зная, что еще можно предпринять, я решила поспрашивать у народа, не видел ли кто чего необычного. Но ни сам кардиолог, ни другие медсестры готового ответа мне, увы, не принесли.
Кардиолог нашелся в том самом кабинете – просматривал чьи-то анализы, и выглядел так, будто спал всего пару часов за прошедшую рабочую неделю.
— У меня тут странность в документах, — начала я. — В бумагах у нескольких пациентов стоит, что они лечатся у вас и направлены в стационар в девятую палату. Но у нас, как вы знаете...
Он не дал мне договорить. Поднял глаза, нахмурился и выдал:
— Это ошибка. Я давно уже писал админам, чтобы исправили базу. Программа ставит девятку по умолчанию, я даже перестал обращать внимание. Разумеется, никакой девятой палаты нет. А больные… Что ж. В мои обязанности входит назначение лечения, а не контроль за взрослыми людьми.
Ответ был вполне логичным, хотя раздраженный тон, как у человека, уставшего от глупых вопросов, меня удивил. А вот его мой вопрос похоже как раз не удивил: доктор ничего не переспросил, не попытался уточнить или вспомнить детали, просто вкинул мне очевидную отмазку, как будто заранее знал, что этот вопрос будет озвучен.
Медсестры, включая процедурную, прикрепленную к нашему кардиологу, тоже ничего внятного не рассказали. Более того, я сама попробовала вспомнить. А видела ли я хоть одного из них в коридоре, у процедурного, на перевязке? Хоть мельком? Ответ был тем же — нет. Ничего. Ни лиц, ни фамилий. Как будто эти пациенты — фантомы какие-то.
Чувство неминуемого разбирательства с главным плавно перерастало в чувство тревоги. У меня тут «мертвые души» почище Гоголевских, мне за них такой выговор влепят, что лишь бы не уволили без права работы в медицинских учреждениях. А я вместо подачи рапорта и подъема по тревоге всех, включая того самого главного, зачем-то продолжала куда-то бегать и паниковать. Пока до меня не дошло. Камеры. У нас по всему отделению стояли камеры, которые записывали происходящее.
И я от всей широты своей души кинулась к посту охраны. Моя логика была проста: если все эти люди заходили в больницу, и даже «заселялись» в палату, чем бы она ни была, они должны были и выходить. Хоть куда-то. В идеале выписываться, но что-то в такой исход мне не особенно верилось. А если нет, то хоть что-то же должно было быть?
***
К счастью, моего уровня допуска было достаточно, чтобы охранник не сильно сопротивлялся и все же дал мне допуск к архиву видеонаблюдения.
— Тём, у меня просьба, — подкатилась я к нему. — Можно посмотреть запись с третьего этажа? С коридора возле кабинета триста семнадцать. Примерно с числа… — я назвала день поступления самой первой своей «мертвой души».
— А зачем? — в голосе охранника послышалось до боли знакомое раздражение – именно так на вопросы о странной палате и ее пациентах чуть ранее реагировал и кардиолог.
— Хочу понять, куда люди деваются. По документам они есть, а по факту… Непорядок, в общем. Надо разобраться.
Тёма обреченно выдохнул. Вяло ткнул пальцем в клавиши. Открыл нужную папку, нашёл нужную дату. После чего мы вместе уставились в экран, вот только если на моем лице явно читалось любопытство, то лицо охранника выражало… А фиг его знает, что оно выражало. Наверно, обреченность.
И я даже начала его понимать. Потому что странности были. Я все еще не могла вспомнить лиц тех больных, но камеры-то помнили. И на них отчетливо было видно, как какой-то мужчина заходит к кардиологу на прием, потом идет на пост, там о чем-то говорит с медсестрой, разворачивается, зачем-то снова заходит в кабинет кардиолога и… Все.
Ну, то есть, буквально – это все. Человек во второй раз зашел в кабинет врача, и больше из него не вышел. Ни через час, ни до самого конца рабочего дня – я проверила на быстрой перемотке. Кабинет при этом работал в обычном режиме, кардиолог вел прием, люди заходили и выходили. Но не этот мужик.
Мы досмотрели архивные записи до конца месяца. Потом промотали их назад, посмотрели ещё раз. Я лично убедилась, что в записи еще двое «потеряшек» заходят в кабинет и больше никуда из него не выходят. А потом поняла, что Тема категорически не смотрит в мою сторону и в сторону монитора. Вообще. Специально отводит глаза от изображения. На мой прямой вопрос о том, «Какого, собственно, тут происходит?» он просто пожал плечами.
- Я ничего не знаю. Не видел. И не собираюсь видеть, — это все слова, которых я смогла от него добиться.
С тех пор я стала частым гостем в будке охраны. Почти каждый вечер к ним ходила под предлогом, что, мол, надо проверить выходы, убедиться, что все по журналу, проконтролировать работу систем наблюдения… Потом уже и без предлога приходила. Просто садилась рядом, за второй, запасной, монитор и просматривала записи, часто засиживаясь за полночь. Охранники моей инициативе рады не были, и не пытались как-то помочь, но и не гнали. Петровичу просто было скучно в одиночестве, а Тему я подкупила домашними пирожками.
А записи тем временем шли совершенно обычные. Кабинеты, коридоры, вход, выход. Вереница пациентов, бродящих туда-сюда, доктора, медсестры – обычная рутина обычного отделения в больнице. Собственно, даже каких-то значимых происшествий у нас не было – все же кардиология не то место, где больные могут весело проводить время или куда-то сбегать. Машинально я отмечала фамилии тех, кто заходил в кабинет к новому кардиологу, не всех, конечно, только тех, кого могла вспомнить, но и там ничего странного не находилось. Больные приходили и уходили, получали свои выписки и рекомендации, и все. Не считая пары загадочных исчезновений, родное отделение было в полном порядке.
Но все эти видео показывали только дневную – рабочую – картинку, хотя я точно знала, что видеонаблюдение ведется и в ночное время. Вот только к ночным записям меня… ну, не то, чтобы не пускали, скорее старательно от них уводили, словами или действиями. Пока я не психанула и не потребовала показать мне все. И мне показали. Вернее, просто включили свежую запись, прямой эфир из того, что происходило в моем отделении прямо сейчас.
Со стороны коридора кабинет выглядел ровно, как и всегда. Стандартная такая дверь с табличкой и графиком приема на листике А4. Но стоило только переключиться на камеру внутри…
Кабинет больше не был типовым кабинетом для приема. Вместо офисной мебели и современной кушетки по всему пространству почему-то стояли старые ржавые кровати с продавленными матрасами. В углу притаилась стойка для капельницы, по стенам ползла отколотая, крайне винтажная в плохом смысле слова плитка… Изображение как будто переместило меня куда-то лет на 30 назад, в эпоху отвратительного ремонта и старого оборудования. Я даже зачем-то потыкала пальцем в монитор, чтобы убедиться, что нахожусь в «сейчас», а не в какой-то записи лохматых годов.
А потом в кадре появились силуэты. Сперва один из грязных рваных матрасов зашевелился, и я поняла, что там, под замызганным тонким одеялом, кто-то лежит. Женщина. Седая, жутко худая, в застиранной больничной рубашке старого образца. Она дышала, судя по тому, что ее грудная клетка приподнималась, но движения рук и тела больше напоминали судороги. Предсмертные.
Через несколько минут в палату вошла медсестра. В форме, которую я раньше разве что на картинках видела. Она поправила женщине подушку, и ввела в скелетообразную руку какой-то препарат. «Многоразовый шприц?», машинально подумала я, не понимая, как реагировать на увиденное. Женщина на кровати конвульсивно дернулась, вздохнула в последний раз и затихла.
Медсестра зачем-то погладила несчастную по волосам и куда-то вышла, чтобы вернуться с санитаром, который, жизнерадостно улыбаясь, толкал перед собой старую разболтанную каталку. Вдвоем они подхватили тело женщины, уложили на эту каталку и вывезли из палаты. Изображение на мониторе скипнулось, переместившись обратно на камеру в коридоре, но там ни медсестры, ни санитара, ни тела на каталке, разумеется, не было.
Когда я растерянно спросила Петровича, в чью смену выпало несчастье просвещать меня об особенностях моего отделения, что это было, он только пожал плечами. Сказал:
— Камеры старые, может, какие помехи. Запись стёрлась, наложилась другая. Может вообще сигнал с какого канал телевизионного поймался. У нас оно бывает.
Но, говоря эту откровенную чушь, он не смотрел на меня. Он вообще всё время смотрел мимо — в экран, в дверь, в пустой угол, только не туда, куда нужно. И я поняла, что он видел. Не всё, возможно. Но он тоже видел это странное нечто, хотя слишком демонстративно не собирался с этим ничего делать.
И я осталась одна — с этим списком «мёртвых душ», с этой странной палатой, существующей только на экране, и с полной уверенностью, что что бы это ни было — оно продолжается.
Или почти одна.
***
Архив. Место, где оседают навсегда старые медицинские карты, ненужные уже документы и прочие бумаги. Разумеется, большая часть больницы уже давно перешла в онлайн, но по какой-то необъяснимой прихоти великой бюрократии архив все еще продолжал существовать. Более того – он продолжал пополняться, так или иначе.
Это было самое очевидное место, где можно спрятать то, чего быть не должно. Как там у классиков? Хочешь что-то скрыть, спрячь на виду. Поэтому именно на архив я и сделала свою последнюю ставку в поиске ответов. Которые, как я уже начала подозревать, не были нужны никому, кроме меня.
В старых журналах посещений, среди пыльных бланков и забытых заявлений, они и прятались. Я перекладывала пожелтевшие листы молча, машинально, пока взгляд не зацепился за знакомые фамилии. Пятеро — мои потеряшки, чьи карточки я сама недавно принесла в архив. Остальные оказались разбросаны по бланкам с интервалом в последние несколько лет. На мое удивление, их оказалось довольно много, но у всех было кое-что общее. Диагноз, несовместимый с жизнью. И палата №9 в качестве последнего пристанища.
Пользуясь тем, что работница архива дала мне полный карт-бланш по поискам, я вытащила старый план этажа, пока еще не разрезанный ремонтом и новыми назначениями. Палата №9, согласно ему, находилась как раз на месте нынешнего кабинета. Даже дверь, если верить обозначениям, была той же. А вот записей о том, что же в той девятой палате было такого загадочного, я так и не нашла.
- Девятая палата? – хмуро поинтересовалась архивариус, глядя на стопки бумаг в моих руках. – А нет записей, давно уж нет. Это тебе в область ехать надо, такое старье туда увозят. Но я тебе и так скажу…
- Что там было? – почему-то шепотом спросила я.
- Ну, так, а ты как думаешь? Палата смертников. Туда безнадежных скидывали, тех, кому только помочь уйти можно было, но никак не вылечить. Страшное место. Никто туда попасть не хотел, боялись ее, эту девятую палату, как чуму, хотя в нашей больнице тогда и пострашнее места были… А раз ты пришла, значит опять она чудит, правильно?
- Так нету уже ее. Кабинет же там… - получилось только растерянно мяукнуть.
- Официально - нету. Но – хочешь верь, хочешь нет – на месте она. Только теперь ее никто из живых не видит. Потому как она и не для живых. Ты ведь уже поняла, кто именно в ней пропадает, правда?
Не знаю, почему, но от этой новости у меня внутри даже ничего не дернулось. Может потому, что я это уже и так знала?
Не знаю, почему, несмотря на все очевидные знаки и здравый смысл, я все еще пыталась залезть туда, куда меня не звали.
***
В ту ночь я осталась дежурить. Неофициально, просто не ушла в положенное время вместе со всеми. На вопросы коллег сослалась на проблемы с документацией и переучетом в хранилище лекарств. Ну, да, больше рук – это не меньше рук, так что всем в целом было плевать на мои копошения. А я сидела в ординаторской и ждала.
А когда последние шаги и чужой кашель наконец-то стихли, сменившись тихим храпом, вышла из своего укрытия и целенаправленно двинулась к кабинету кардиолога. И, да, она уже была там.
Дверь.
Старая, облупленная, в старом еще наличнике из проеденного жучком дерева, с табличкой «Палата №9». Куда при этом делась дверь в нормальный – реальный – кабинет, я даже не задумалась, просто дернула за ручку в полной уверенности, что у меня есть право туда зайти. И дверь открылась.
В нос сразу ударил резкий «больничный» запах – смесь лекарств, человеческого тела и сырого металла. Внутри, как и на видео, стояли в ряд старые койки, перемежающиеся грязными тумбочками, в углу замерла все та же капельница, мерно покачивающаяся из стороны в сторону. Единственным отличием было то, что на всех койках лежали тела.
Не люди. Именно тела. Просто плоть без грамма жизни или разума.
При этом они еще как-то функционировали – конвульсивно подергивались, имитировали дыхание, но как-то… неумело и без ритма, будто что-то изнутри них бьется не в такт и на разных частотах. Медсестра, сидящая на колченогом стуле в углу, смотрела на них абсолютно пустым, равнодушным взглядом и тихо постукивала кончиками не по уставу длинных ногтей по крышке металлического ручного секундомера. На мой приход она не обратила ровным счетом никакого внимания. Как и больные. Кроме одного.
Тот, что лежал ближе к двери, дернулся сильнее других, привлекая мое внимание, открыл глаза и посмотрел прямо на меня. Пустым, остекленевшим взглядом. Даже с расстояния я могла разглядеть мутную пленку, покрывшую роговицы.
Крик удалось сдержать с трудом. Холод ужаса парализовал конечности, челюсть сжалась, а ноги мои будто приросли к полу, так что я не могла пошевелиться. Нет, Я не боюсь мертвецов, но мертвецов, зачем-то имитирующих жизнь…
За дверь я просто выпала, не особенно контролируя ни себя, ни окружающее. Но… Даже за дверью привычного мне коридора – нормального, современного коридора из моей больницы – не оказалось. Старый оббитый кафель, потеки ржавчины, серый от затертостей пол… И каталки. Чертовы металлические каталки стояли вдоль этого чужого коридора, позвякивая от колебаний досок.
А самое страшное – коридор, как и палата, не был пустым. Окон в этой части больницы не было, так что я не могла определить время суток (и не очень пыталась, находясь в глубоком и беспросветном шоке), но мимо меня проходили люди, такие же пустые и равнодушные. Врачи, медсестры, санитары, пациенты - они занимались рутинными делами, как будто я действительно находилась в больнице, но…
Как и те, кто встретил меня в палате №9, они не были живыми. Не в прямом смысле этого слова. По их телам также пробегали судороги, их движения были рваными, а дыхание – ощутимо фальшивым, как у старых сбоящих насосов, которые то слишком долго втягивают воздух, то начинают слишком быстро его выкачивать. Это зрелище было настолько жутким, настолько отвратительным по своей сути, что мой мозг вовсе отказался его анализировать.
Вместо этого я остервенело задергала дверь в палату. Просто тупо открывала и закрывала ее, в надежде увидеть привычный кабинет кардиолога, с современным столом, компьютером и фикусом на пластиковом подоконнике. Со стороны это выглядело и звучало безумно, но безумнее того, что со мной уже произошло, оно все равно не было. И, к счастью, смотреть на меня тоже было некому – тем, кто обитал по другую сторону больницы, до мечущейся в ожившем ночном кошмаре меня дела не было. И я, бессознательно, по животному, была этому рада.
***
Я не помню, как вернулась обратно. Мой и без того растревоженный разум просто стер напрочь этот момент. Может я упала в обморок, а может кто-то из местных вышвырнул меня обратно. Я действительно этого не помню.
Очнулась уже в процедурной. Обычной, нормальной процедурной моего родного отделения. С привычными белыми стенами, выкрашенными моющейся краской, современными лампами под потолком, тихо шуршащей вытяжкой и моей собственной заместительницей, склонившейся над моей полубессознательной тушкой.
Все вокруг было живым. Настоящим. Кроме, пожалуй, меня.
Как оказалось, мое путешествие куда бы там ни было не прошло для меня даром. Неизвестно откуда, но у меня обнаружилось крайнее истощение всего организма, явные последствия сильного стресса и почему-то анемия. Меня в срочном порядке отправили на больничный, отстранив от работы на целый месяц, но – что странно – вопросов никто так и не задал. А спустя положенное время также спокойно и без вопросов приняли обратно.
Да, вы правильно поняли – я все еще работаю в нашей больнице, более того, в том же корпусе и на той же должности. И я… принимаю правила этой игры.
Теперь я знаю, что палата №9 существует, и знаю, что ей нет дела до живых. Это место для тех, кого уже не спасти, у кого нет дороги обратно. Не только с точки зрения физиологии и медицины, но и в каком-то другом, более глобальном смысле.
Много позже в одном из мистических журналов, которые так любила моя младшая дочь, я прочитала про похожий феномен. Что-то вроде «замкнутого пространства». Или зацикленного, уже и не помню. Смысл в том, что палата, как замкнутая петля, просто продолжает работать по заданному алгоритму.
Возможно, это и не так, это просто теория, одна из, но я для себя объяснила происходящее именно так. В нее даже то, что случилось со мной вписывается – в конце концов врачи и медсестры в «палате смертников», как ее называли, тоже присутствовали, и не умирали, так что дверь вполне могла порой «сбоить», пропуская персонал по старой памяти.
А еще я знаю, что случившееся - не только мой секрет. Есть и другие работники моего отделения, которые тоже так или иначе сталкивались с этой палатой. Но… Как сказала заведующая в тот единственный раз, когда я осмелилась заговорить о случившемся, «Мы лечим. Мертвецы вне зоны нашей компетенции». И этой своей фразой закрыла любые диалоги навсегда.
Все, что я могу сделать и делаю – это следить, чтобы обреченные пациенты попадали куда угодно, к любому другому врачу, в любое другое отделение, только не в «Палату №9». Смещаю записи, выписываю направления, лично, за руку, отвожу таких пациентов. Да, я знаю, что это бесполезно в глобальном смысле – они так или иначе закончат свои дни. Но как по мне, пусть это лучше случится рядом с близкими и любимыми, чем в том жутком, застрявшем где-то в небытии, месте. Иногда эти мои трюки работают, иногда нет, но это действительно все, что я могу.
А еще я теперь часто замираю около двери кардиологического кабинета. Она обычная. Белая, пластиковая, с приклеенной табличкой посередине. Но я знаю, что в любой момент она может стать другой. Вот только в следующий раз я просто развернусь и уйду.
Потому что второй раз этого перехода я не переживу.
________________________________________________________
*Понравилась история? Смело поддерживайте автора лайком, подпиской и комментариями. Я открыта для диалога и с удовольствием выслушаю ваши идеи, мысли и пожелания.
*Поддержать меня и канал материально можно через кнопку «Поддержать» или напрямую: 2202 2032 1606 5799, сбербанк. Донат не является обязательным, но значительно ускоряет время выхода новых роликов и увеличивает их длительность😜