Оля не могла сказать, в какой именно момент она разлюбила вишни. Может, тогда, когда подруга в детстве сунула ей горсть в ладонь и сказала: «Плюй косточки вон туда, под сарай, они прорастут, и у вас вырастет дерево». А дерево не выросло. Или, может, позже — в университете, когда парень, красивый и пыльный от мела, угощал её из стеклянной баночки, и потом оказалось, что у него не она одна. Вишни стали горчить. Да, наверное, всё-таки позже.
Она снова стояла у плиты, помешивая густеющее варенье, и считала, сколько раз он сказал за последний месяц это имя. «Марина». Прямо, вскользь, сквозняком — то в телефоне, то в разговоре, то в дыхании, будто выдыхал её, как сигаретный дым.
— Осторожно, Оль, не пригорит, — сказал он из-за спины, проходя мимо на кухню.
— Всё под контролем, — сказала она.
Сахар щёлкнул по дну кастрюли, как мелкий град по стеклу. Внутри неё что-то съёжилось.
2
Миша всегда был добрым. Это была его первая и главная беда.
Добрым настолько, что брал на себя вину, если кошка в подъезде оказалась без еды. Добрым настолько, что подвозил бывшую жену до стоматологии — ну как же не помочь, у неё ведь паника перед врачами. Добрым настолько, что однажды отдал часть своей зарплаты на лечение её собаки, потому что "Лайка уже старая, ей будет тяжело".
— А ты бы хотел, чтобы я так заботилась о бывшем? — спросила она однажды, лёжа рядом в темноте, когда окна были открыты, и август дышал жаром, как больной ребёнок.
— Это не одно и то же, — пробормотал он, — у тебя нет бывшего мужа.
Это было правдой. У неё не было ни бывшего мужа, ни настоящего — если быть совсем честной. Был человек, который любил всех подряд, но особенно тех, кого уже не было рядом.
3
Она узнала это не из телефонных переписок. Телефон она не трогала — брезговала. Брезговала не потому, что верила, а потому что чувствовала: если узнаешь — пути назад не будет. Лучше бы он изменял. Измена — это простая арифметика. А это… сложение теней.
Оля узнала, когда пошла в кладовку за банкой с огурцами и увидела в пакете какие-то странные коробки. Крем для лица. Тот самый, который она сама себе не могла позволить. Био-крем для век. И тот лавандовый шампунь, о котором она слышала по радио. Потом — чек из аптеки. Дорогое лекарство от бессонницы. Им не пользовался никто из них.
— Это что? — спросила она, когда он пришёл с работы.
Он замялся. Сел на пуфик у обувницы, стал снимать ботинки.
— Марине плохо спит. У неё кризис, — сказал он. Голос был ровным. Почти усталым.
— И?
— Ну, я купил ей кое-что. Кремы. Лекарства. Она одна. Кто, если не я?
4
Она заплакала не сразу. Сначала у неё заныла десна. Потом запеклась нижняя губа. Потом задрожали пальцы. Это не были слёзы предательства. Это были слёзы безысходности, слёзы «ты даже не понимаешь, что ты сделал».
— Ты меня спрашивал? — тихо спросила она.
— А надо было? Это же не из твоих денег.
— Из наших.
Он махнул рукой.
— Ты всегда так — из мухи…
Она встала. Пошла на балкон. Закурила. Хотя бросила три года назад.
С балкона видно было вишнёвое дерево. Оно было чужим, росло на соседнем участке, и каждый июнь дети воровали с него ягоды, прыгая по заборам, как воробьи. Она смотрела на это дерево, будто на старого врага. Оно росло. А у неё всё оставалось на месте.
5
Они не разговаривали два дня. Он приносил ей чай — она не пила. Она оставляла ему записки с продуктами — он их не читал. На третий день она ушла к подруге. Ночевать.
Подруга Лера была громкой, пыльной, пахла жасмином и циничной любовью. У неё всегда были сигареты, бывший, который звонил по ночам, и кот с вырванным ухом.
— Что случилось? — спросила она, и Оля вдруг рассказала.
Лера выслушала. Потом, нахмурившись, сказала:
— Он тебя не предал. Он просто не любит так, как надо. Он любит… без границ. Это — хуже.
6
На четвёртый день он сам пришёл к ней. Принёс абрикосовый пирог.
— Помнишь, ты такой пекла у бабушки в деревне?
— Нет, — сказала она. — Это не я пекла. Это ты забыл.
Он сел у двери, прямо на пол.
— Я не знаю, как объяснить, — сказал он. — Она мне как… как долг. Я перед ней чувствую вину.
— И расплачиваешься мною?
Он замолчал.
7
Они жили дальше. Так часто бывает. Привычка сильнее скандала. Страх — прочнее слёз. Всё, что их держало, — кот, ипотека, и какой-то детский страх потерять семью, пусть и такую, из сквозняков и полутонов.
Но внутри Оли росло что-то. Не дерево, не злоба. А тень. Тень женщины, которой не хватает места в его жизни. Тень, которая садилась рядом на кухне, когда он резал хлеб. Тень, которая ложилась в кровать с ними и не дышала, но была.
Она смотрела на него — и всё чаще думала о тех, кого он ещё полюбит. Может, будет помогать какой-нибудь бывшей однокласснице? Или учительнице из детства? Ведь у всех кто-то есть, кому «нужна помощь».
8
Однажды она не выдержала.
— Я беременна, — сказала она. Это было ложью. Мелкой. Горькой. Почти отчаянной.
Он обомлел. Потом обнял её.
— Боже… как здорово…
И тогда она поняла: он сможет полюбить ребёнка. Сможет быть лучшим отцом. Но всё равно будет не с ней. Он будет с больными собаками, растерянными бывшими, одинокими старухами и заблудшими котами.
Он будет хорошим.
А она — вишнёвая косточка. В земле. Без прорастания.
9
Через месяц она уехала. Сказала, что к маме. Не объяснила, на сколько. Он не удерживал.
На вокзале купила себе баночку вишнёвого варенья. Съела прямо с ложки. Приторно, ядко, липко — как последняя любовь.
В её новой комнате, в другом городе, на стене висела фотография дерева. Чужого. Ветви были обвешаны белыми ленточками.
— А что это? — спросила хозяйка квартиры.
— Это — дерево обещаний, — сказала Оля.
— А вы туда что привязали?
— Забвение.
10
Прошло три года. Он не звонил. Иногда писал коротко: «Как ты?», «Всё в порядке?», «Ты счастлива?». Она отвечала ещё реже. Иногда — «да». Иногда — никак.
Он, вероятно, жил дальше. Помогал кому-то. Может, женился. Она не проверяла. Она больше не хотела быть ничьим чувством долга.
В саду, за её новой квартирой, росла вишня. Настоящая. И каждый июнь она варила варенье. Без сахара. Горьковатое. Живое.
И плевала косточки под окна.
Вдруг вырастет что-то своё.