Детектив
Глава 2: Пьер (или Краткий Курс Французской Нежности для Советской Девушки)
Мой основной язык был французский. Меня прикрепили к группе деловых господ из Парижа. И это был культурный шок. Их отношение к женщинам отличалось от манер наших сокурсников так же радикально, как «Шанель №5» от одеколона «Шипр». Вежливость, галантность, комплименты не в стиле «ты воняешь духами, но мне нравишься» – все это сводило с ума не только меня, но и всех наших девчонок. Мы были очарованы, как кролики перед удавом французского шарма.
Неудивительно, что ухаживания не ограничились букетами и походами в ресторан. Тем более, что я к тому времени уже не была невинной овечкой. За студенческие годы у меня были близкие отношения с парой парней, за что я удостоилась в некоторых кругах ироничного прозвища «монашка». Видимо, за чрезмерную, по их меркам, сдержанность.
Пьер... Пьер мне понравился сразу. Ему еще не было тридцати, но в своей группе он явно был своим среди чужих и чужим среди своих – лидером без напора. Красавцем его назвать было сложно, но... Он был высоким, подтянутым, и от него исходил такой концентрированный шарм, что рядом с ним наши местные кавалеры тускнели, как лампочки в подъезде. Он ухаживал восхитительно: с вниманием к мелочам, с искренним интересом, с той самой французской нежностью, о которой мы только читали в запретных романах. Две недели промчались как один ослепительный, пьянящий, сказочный сон. Парфюм, вино, шепот на берегу Москвы-реки... Иллюзия иного мира.
Последствия, как водится, настигли меня месяца через четыре. Живот особо не рос, признаки были смазанные. Неопытность – великая вещь. Короче говоря, когда до меня наконец дошло, что я беременна, время для «решения вопроса» по-советски уже безвозвратно ушло.
Отец выслушал новость. Посмотрел на меня своим ледяным взглядом. И произнес свою коронную фразу, ставшую рефреном моей юности: «А чего еще от тебя ждать?» Ни удивления, ни гнева – лишь констатация факта моей врожденной бестолковости.
Но! Он настоял, чтобы я продолжала учебу. Видимо, диплом МГУ все же был важнее репутации дочери. Благодаря доброму отношению на факультете (видимо, преподавательницы оценили мою тягу к знаниям на фоне «невест») с дипломом помогли. Родила в апреле. Мальчика. С мамой решили – Димой. Брат Алешка, уже матерый физик-ядерщик, оценил: «Клево». Отец только хмыкнул. Так на свет появился Дмитрий Петрович. Петрович – по паспорту, разумеется. Отчество – последняя дань формальностям.
Наибольшую, почти болезненную радость материнство принесло маме. Она расцвела! В ней проснулся дух противоречия, она даже начала иногда осторожно перечить отцу. И всю свою нерастраченную нежность, всю душу вложила в «Димочку», «Димулю», «Димочкена» – как только она его не называла.
Когда Диме стукнуло два годика, его, по железной воле отца, отдали в ясли. «Социализация! Дисциплина!» – аргументы были железобетонные.
Через факультетские связи устроилась работать в один из московских музеев. И тут я в полной мере вкусила «радости» работы матери-одиночки в чисто женском коллективе. Особенно в коллективе, где было полным-полно «старых дев» (с их особым, едким сочувствием) и просто «мымр» – женщин, чья жизнь явно не задалась, и они с удовольствием делились своим негативом. Атмосфера была густой, как музейная пыль, и столь же удушающей.
Возможно, именно поэтому я сблизилась с Валерием. Он работал оформителем в том же музее. Типичный представитель породы «непризнанных гениев». Его картины – экспрессивные, непонятные широким массам – вечно висели где-то на задворках полуподвальных выставок. Критики иногда бросали: «Раннее... перспективное...» На этом все и заканчивалось. Он был из тех, кто говорит о великом будущем, попивая дешевый портвейн в курилке.
Еще через год родилась Женька. И почти сразу наши отношения с Валерием, этим «непризнанным гением», начали трещать по швам. Видимо, быт, крики младенца и отсутствие вдохновения подорвали его творческий дух. Через полгода после рождения Женьки он благополучно «съехал» к новой музе, молодой и, видимо, менее требовательной. А еще через полгода мы официально развелись. Очередной «колясочный» экспонат в моей коллекции.
Как и в прошлый раз, отец настоял: Женьку в два года – в ясли. Никаких сантиментов. Затем он взял меня под руку (редкая честь!) и отвел в один из институтов, где ректор был ему чем-то обязан. Так я внезапно стала преподавателем на кафедре иностранных языков. Карьера по блату – классика жанра.
Снова женский коллектив. Но на этот раз – другой. Возраст дам средний, у многих, как и у меня, были дети, но не было мужей. Общие проблемы – бессонные ночи, очереди за всем, вечный дефицит всего – сближали куда сильнее, чем музейные интриги. Помогло и то, что языки мне давались легко. Помимо французского, я неплохо знала английский и немецкий, так что могла подменять коллег или помогать им с трудными текстами. Взаимовыручка в условиях дефицита кадров – святое дело.
И потянулись... обычные годы нашей советской жизни. С их бесконечными очередями, дефицитом, парт и профсобраниями, надеждами на «светлое будущее» и тихим отчаянием по вечерам. Годы, в которых драма перемешивалась с фарсом, а ирония была единственным спасением от полного абсурда. Но это уже совсем другая история...