Валентина Семёновна стояла в дверях комнаты сына и не могла переступить порог. Рука замерла на дверной ручке. За окном шумели листья клёна, который она когда-то посадила вместе с Сергеем у самого подъезда, но в комнате была такая тишина, что даже собственное дыхание казалось неприлично громким.
— Валя, ты что там делаешь? — донёсся из кухни голос мужа. — Обед стынет!
— Иду, — отозвалась она, но ноги словно приросли к полу.
Постель была заправлена, как всегда. Валентина Семёновна каждое утро приходила сюда, встряхивала подушку, поправляла покрывало. Но сегодня она не могла войти. Сегодня исполнялось ровно полгода.
— Валя! — настойчивее позвал Михаил Петрович. — Что с тобой?
Она отступила от двери, прикрыла её и пошла на кухню. Муж сидел за столом, разливал борщ по тарелкам. Седые волосы торчали в разные стороны, очки съехали на кончик носа.
— Опять туда лазила? — спросил он, не поднимая глаз.
— Не лазила, а убиралась. Пыль же садится.
— Пыль, — хмыкнул Михаил Петрович. — Хорошо, что хоть дверь закрываешь. А то соседка Клавдия вчера спрашивала, почему у нас свет в Серёжкиной комнате по ночам горит.
— Не горит никакой свет! — вспыхнула Валентина Семёновна. — Болтает что попало!
— Да ладно тебе. Ешь давай, пока горячий.
Она села напротив мужа, взяла ложку, но есть не хотелось. Борщ был наваристый, с мясом, как любил Сергей. Привычка готовить на троих не проходила.
— Миш, а давай съездим к Нине? — вдруг сказала она. — Внучку давно не видели.
— К Нине? — удивился муж. — Так она же в Питере. Что за блажь?
— Ну поездка же! Развеемся немного. А то сидим дома, как мыши в норе.
Михаил Петрович отложил ложку, пристально посмотрел на жену.
— Валя, может, к врачу сходишь? Или к психологу? Говорят, помогает.
— Какой ещё психолог! — отмахнулась она. — Я здорова. Просто хочется куда-то поехать.
— Хорошо, поедем. Только Нинке сначала позвонить надо, узнать, когда удобно.
Валентина Семёновна кивнула и принялась за борщ. В тарелке отражалось её лицо, постаревшее за эти полгода. Раньше люди говорили, что она хорошо выглядит для своих шестидесяти трёх. Теперь она казалась себе древней старухой.
Зазвонил телефон. Михаил Петрович потянулся к трубке.
— Алло? Да, слушаю. Что? Когда? Хорошо, сейчас будем.
Он положил трубку, посмотрел на жену виноватыми глазами.
— Это Петровичи звонили. Их Васька опять на чердак забрался, сидит, мяукает. Просят помочь снять.
— Иди, — кивнула Валентина Семёновна. — Я посуду помою.
Михаил Петрович ушёл, а она осталась одна. Тишина в квартире стала ещё плотнее. Только тикали часы на стене и где-то капал кран. Она вымыла посуду, вытерла стол, всё время стараясь не смотреть в сторону коридора. Но взгляд сам собой скользил к закрытой двери.
Может, зайти? Просто проверить, всё ли в порядке? Валентина Семёновна вышла в коридор, остановилась у двери. Повернула ручку.
Комната встретила её прохладой и запахом свежести. Никакой пыли, конечно, не было. Она убиралась здесь каждый день. На письменном столе стояла фотография: Сергей в военной форме, улыбается, глаза светятся. Ему было тогда двадцать пять.
— Серёжка, — прошептала она. — Как же мне без тебя тяжело.
Подошла к окну, раздвинула занавески. Внизу играли дети, их голоса доносились до четвёртого этажа. Обычная дворовая жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.
— Мама, — вдруг услышала она знакомый голос. — Мама, не грусти.
Валентина Семёновна обернулась. Комната была пуста. Только солнечный луч скользил по стене, освещая военные награды в рамке.
— Показалось, — пробормотала она себе под нос. — Совсем ум за разум зашёл.
Но голос показался таким живым, таким настоящим. Она села на край кровати, положила руку на подушку.
— Серёжка всегда говорил, что я слишком много переживаю, — сказала она вслух. — «Мама, не грусти», — вот его любимые слова. Особенно когда в армию уходил.
Дверь заскрипела. В проёме показался Михаил Петрович.
— Валя, ты с кем разговариваешь?
— Сама с собой, — не оборачиваясь, ответила она. — Старость, наверное.
— Петровичи передают спасибо. Кота сняли, теперь домой волокут. Упирается, зараза.
Он вошёл в комнату, подошёл к жене.
— Знаешь, а Василий Петрович говорит, что видел Серёжку во сне. Будто бы он ему сказал, что всё у него хорошо, пусть родители не горюют.
— Ерунда это всё, — вздохнула Валентина Семёновна. — Сны.
— Может, и ерунда. А может, и правда что-то есть. Кто знает?
Они сидели молча, каждый думал о своём. За окном шумели листья, где-то лаяла собака, проехала машина.
— Миш, а помнишь, как он в детстве боялся темноты? — вдруг сказала Валентина Семёновна. — Всё просил оставить дверь приоткрытой.
— Помню. А потом вырос, в армию пошёл служить. Говорил, что теперь он никого не боится.
— Да, не боялся. Вот только...
Она не договорила. Михаил Петрович понял и сам. Взрыв в Чечне, госпиталь, похороны. Всё это было как в тумане, словно происходило не с ними.
— Валя, а давай его вещи переберём наконец? — осторожно предложил он. — Что-то оставим, что-то... отдадим нуждающимся. Он бы не хотел, чтобы добро пропадало.
— Нет! — резко встала Валентина Семёновна. — Не надо ничего трогать. Пусть всё остаётся как есть.
— Но, Валя...
— Сказала — нет! И разговор окончен!
Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Михаил Петрович остался один. Он посмотрел на фотографию сына, на его награды, на аккуратно сложенную гражданскую одежду.
— Серёжка, — тихо сказал он. — Помоги маме. Она совсем извелась.
Валентина Семёновна сидела на кухне и плакала. Слёзы катились по щекам, а она их даже не вытирала. Плакала от бессилия, от тоски, от того, что жизнь продолжается, а хочется, чтобы остановилась.
Зазвонил дверной звонок. Она вытерла лицо полотенцем, пошла открывать.
— Валентина Семёновна? — на пороге стоял молодой человек в военной форме. — Я лейтенант Кулешов. Служил с вашим сыном.
— Проходите, проходите, — засуетилась она. — Мишка! Иди сюда!
Лейтенант был совсем молодой, лет двадцати пяти, такой же, каким был Сергей. Сели за стол, Валентина Семёновна поставила чай, достала печенье.
— Я хотел раньше прийти, но не решался, — говорил Кулешов. — Не знал, как вас найти, потом адрес узнал. Хотел рассказать о Сергее.
— Рассказывайте, — попросила Валентина Семёновна. — Мы мало знаем о том, как он там жил.
— Он был очень хорошим человеком, — начал лейтенант. — Меня, молодого, под крыло взял. Учил, как с солдатами обращаться, как в трудных ситуациях себя вести. Говорил, что у него дома родители, что он обязательно к ним вернётся.
— А про нас рассказывал? — спросил Михаил Петрович.
— Конечно! Говорил, что мама у него золотая, отец — мудрый. Что семья для него самое дорогое. Фотографии ваши всегда с собой носил.
Валентина Семёновна заплакала. Кулешов смутился.
— Простите, я не хотел вас расстраивать.
— Ничего, ничего, — сквозь слёзы говорила она. — Это хорошие слёзы. Расскажите ещё что-нибудь.
— Он всегда говорил, что когда вернётся домой, то будет каждый день говорить родителям, как их любит. Что мы в суете забываем главное — сказать близким важные слова.
Лейтенант ушёл, оставив им маленький сверток.
— Это его, — сказал он. — Попросил передать, если что случится.
В свёртке были письма домой, которые Сергей не успел отправить, и небольшая записная книжка. Валентина Семёновна открыла последнее письмо:
«Дорогие мама и папа! Очень соскучился по дому, по вашим голосам. Мама, не переживай за меня так сильно, я чувствую твоё беспокойство даже здесь. Хочу, чтобы вы знали — я вас очень люблю. Когда вернусь, будем больше времени проводить вместе. Обнимаю крепко. Ваш Серёжка».
— Миш, — прошептала Валентина Семёновна. — Он же знал, что может не вернуться.
— Знал, — согласился муж. — И всё равно шёл. Потому что долг.
— А мы? Мы-то что делаем? Сидим, горюем, а жизнь проходит мимо.
— Что ты хочешь сказать?
— Хочу сказать, что Серёжка не хотел бы, чтобы мы так мучились. Он хотел, чтобы мы жили.
Вечером они зашли в его комнату вместе. Валентина Семёновна открыла окно, проветрила. Потом села за письменный стол, взяла ручку.
— Что делаешь? — спросил Михаил Петрович.
— Пишу письмо Нине. Скажу, что мы хотим приехать. Внучка наша растёт, а мы её почти не видим.
— Правильно, — одобрил муж. — И ещё, Валя... Может, всё-таки часть вещей Серёжкиных отдадим? Не всё, конечно, но что-то. Пусть послужит людям.
Она кивнула, не отрывая глаз от бумаги.
— Отдадим. Но не все. Форму оставим, фотографии, письма. А остальное... пусть приносит пользу.
— Хорошо, — согласился Михаил Петрович. — Завтра в военкомат сходим, узнаем, кому можно передать.
Валентина Семёновна дописала письмо, запечатала в конверт. Потом подошла к окну, посмотрела на клён, который они с сыном сажали.
— Большой вырос, — сказала она. — Серёжка бы порадовался.
— Да, — согласился муж. — Ещё долго будет расти. И мы его видеть будем.
— Значит, и нам надо жить. Для него тоже.
— Да, Валя. Жить надо.
Тишина в комнате стала другой. Не пустой и болезненной, а светлой и тёплой. Словно сын благословил их на продолжение жизни. Валентина Семёновна погладила покрывало, поправила занавески.
— Спокойной ночи, сынок, — тихо сказала она. — Мы тебя любим.
Закрыла дверь, но не заперла. Пусть будет приоткрыта, как в детстве. Чтобы не было страшно ни ему, ни им.