Удушающая ноябрьская жара, без капли дождя, (хотя было обещано снижение температуры и ливни), не давала возможности ни подумать, ни вздохнуть. Мозги и подкожное сало плавились под кубинским, ноябрьским солнцем, раскаляющим судовую надстройку и все вокруг днем, а ночью от влажной духоты, приходящей с океана, что твой хамам. Вдобавок к природной составляющей судовые механики ежедневно вносили свой посильный вклад в подогрев судна, занимаясь протечками и свистом постоянно пропускающих медных трубок, коими запитывались в каютах батареи парового (натурально) отопления. Ночевала половина экипажа на открытых палубах надстройки, подкармливая сытыми, белыми телами ненасытных кубинских москитов. Вторая половина, в основном проживающая по морскому, борту страдала в своих каютах, развешивая, где возможно, мокрые простыни и полотенца, якобы дающие прохладу на сквознячке.
Заканчивали выгружать цемент в Матансасе и уже имели рейсовое задание на целлюлозу из канадского Сент-Джонса назначением на голландский Делфзийл. В Канаде начиналась зима и температуры по ночам уходили в минуса, поэтому механики суетились заранее, а экипаж безропотно терпел. Ходу до Канады менее недели и лучше к морозам подготовиться заранее, хотя, изнывая от Кубинской жары трудно было себе представить, что где-то уже лужи покрылись льдом. Вот и у меня сейчас, тридцать два за бортом в Лимассоле а в Питере 15 и дождь и это в самый длинный день в году.
Выгружались 2 месяца. Цемент в мешках по 25 кило кубинцы поднимали вчетвером, чудес трудового героизма не выказывали, наоборот отлынивали, как могли, работали в трюме только там, где падала тень и долго отдыхали с танцами после каждого наваленного в трюме на сетку подъема в двадцать – двадцать пять мешков. Постоянно бегали за холодным пивом, пахнущим мылом, сами пили и продавали нам за два песо, оставаясь в наваре. Пиво моментально нагревалось, холодильников в каютах ни у кого не было кроме старших офицеров. Кондиционера на судне, постройки 1953 года, разумеется, тоже. Его даже не было в проекте. Только паровое отопление. Вентиляция – через открытый иллюминатор, пожалуйста.
Спасибо посольским, сжалились перед самым отходом, организовали для экипажа выезд на красивый, безлюдный пляж, милях в десяти от порта, с чудесным золотым песком, коралловым баром вдоль береговой черты, закрывающим побережье и пляжи от океанских волн. Предупредили о поездке загодя и старожилы, бывавшие в Матансасе ранее, бросились в токарку, мастерить себе пики и гарпуны из электродов, для ловли лангустов. Живо обсуждалась возможность набрать со дна здоровенных, перламутровых внутри, раковин – Каракол по-местному, но запрещенных к отлову и вывозу – национальное достояние. Внешне, как наши черноморские рапаны, только раз в двадцать поболее. Все упиралось в сопровождающего кубинца – возьмет взятку за молчание и закрывание глаз или не возьмет. Если возьмет – будут раковины, если нет – только лангусты.
Рано утром, сбросили мотобот, куда набились все судовые желающие, кубинец – сопровождающий, знающий «рыбные места» и пара посольских, из «голубоглазых», тоже интересующихся морской фауной, но негласно. Посольские, на правах местных, провели подробный инструктаж, как и куда нырять, что смотреть, кого из морских жителей бояться, кого очень бояться и как обезопасить себя от нападения гадов морских. Объяснили доходчиво и с примерами из жизни русской колонии на Кубе. Впечатлили так, что желающих нырять на дно поубавилось. Остались молодые безбашенные, вроде меня и старожилы из старожилов.
Через полтора часа вышли на точку, бросили якорь. Кубинец закурил сигару и растянулся на банке под натянутым тентом. Посольские достали сетчатый мешок, нацепили на пояс груза, одели фирменные маски, ласты, пристегнули ножи к ногам и были таковы. Мы, экипаж, обрядились кто во что мог, что нашли на судне от предыдущих товарищей, мало-ли добра накопилось за двадцать с лишним лет работы дизель-электрохода во всех широтах, включая экваториальные. Нарядились, условились о возвращении, наблюдении, (особенно те, кто оставался в шлюпке и выехал только покупаться), и попрыгали за борт.
Чистейшая, прозрачная, теплая вода, видно далеко. Старая маска пропускает, надо постоянно поднимать голову и выливать воду, но азарт от этого не уменьшается, верчу головой, ищу в песке подо мной норы, где должны сидеть искомые лангусты. Увидел одну. Как учили старшие товарищи, захожу с тыла и смотрю, торчат-ли из норы полуметровые усы. Торчат, ныряю, но неумело, не профессионал, добыча меня чует и прячется глубже в нору вместе с усами. Перехожу к плану Б. Для этого у меня в руке длинная пика. Захожу с парадного входа и с силой втыкаю пику в нору. Есть! Вытаскиваю красавца и плыву к шлюпке, сдавать добычу.
Рассказывать, как поймал некогда, иду за вторым. Вот нора, пусто, другая, пусто, третья – усов не видать. На удачу втыкаю гарпун, рука сопротивления не встречает. Но не пусто в норе, оттуда быстро выплывает извиваясь пестрое, пятнистое, толстое тело. Змея! Тут же вспомнил инструктаж, командую себе отступление. Как оказался в шлюпке – не помню. Те, кто на меня смотрел, говорят, что я вынырнул и бежал в ластах по воде. Возможно. Испугался – не то слово. Морские змеи тропических вод во много раз ядовитее самых ядовитых сухопутных. Как тут не испугаться. В воду больше не полез, присел покурить с кубинцем его отраву. Забирает с первой затяжки, как они такое курят и не помирают к пятидесяти годам?
Вечером, обгоревшие на солнце, варили добытых омаров на камбузе, мотористы с механиками – себе, штурмана с радистами – себе, своей компании, матросы, объединившись с камбузным персоналом – себе. Машинная команда заедала омарами кубинский ром, выменянный на бронзовые детали. Палубная – бражку, наваренную в горячих недрах дизель-электрохода. Штурмана с радистами – спирт из технического снабжения радиорубки и запасов доктора Бори Сёмика, водившего с нами, интеллигентами дружбу. Боря, тебе привет от меня, бывшего Четвертого помощника капитана, если прочтешь…
Продолжение следует.