В 1941-м году молодая женщина Анна с годовалым сынишкой Анатолием поехала в деревню Тыновка Знаменского района Смоленской области показать своим родителям внука. Здесь их застала война...
Это помнится,
Горечью полнится,
Это с детством взрослело в крови,
Это вылиться требует повестью
О жестокости и нелюбви.
Это не заворожится замятью
Суматошно-счастливых дней
Это прочно становится памятью
И моей,
И моих детей.
Воспоминание первое
Детство, детство…
Ласковая небыль…
Быстрые, бесстрашные года,
Только я и в этом, в быстром, не был,
И не буду больше никогда.
Никогда отец мой не подбросит
К небу, годовалого, меня,
Потому что в сорок первом
В осень
Он шагнул,
Дом сына заслоня.
И двухлетним детворе на зависть,
На охоте с ним не зоревал,
Потому что,
От беды оправясь,
Я в два года на ноги не встал.
Но не скоро к нам освобожденье
В ватниках задымленных пришло
Горькое отметить новоселье –
Фрицы
Старое сожги село.
Воспоминание второе
Да, помнить это нелегко!
Они ворвались на рассвете,
Когда был безмятежно-светел
Сон малышей и стариков.
На сытых молодых конях
Со стороны лесной ворвались,
Спросонья дети к старым жались,
В глазенках их метался страх.
Но люди с бляхой на груди
Хватали, как щенят, за ворот
И в дверь –
Раздетых! –
В грязь и холод,
А в старых – дулом:
«Выходи!»
Согнали сорок две души.
(А двое
В погребе, под хатой
Остались. И туда гранату
Швырнули молча…
Не дыши!
И взрыв раздался в глубине.
Каратель вытер капли пота.
Что делать. Такова работа.
Ведь на войне как на войне).
Согнали сирых и босых,
Поставили толпой у дуба.
И смерть свои стальные зубы
Оскалила.
В последний миг
Она хотела посмотреть,
Как поведут себя мужчины
И женщины перед кончиной…
А что тогда узрела смерть?
Не страх, не ужас, не мольбу…
У них, предвидящих расправу,
В сердцах жило святое право
И гибелью вести борьбу.
…………………………..
Воспоминание седьмое
Детство, детство...
Горестная мама…
А ведь маме только двадцать лет…
Год прошел. Село сожгли… и к ямам
Чудом спасшихся увел сосед.
Был сосед, герой войны гражданской,
Мудр умом.
Он точно рассудил,
Что война – войной,
А род крестьянский
Должен жить, пока хватает сил.
А для жизни был простор заужен
Гарнизоном немцев с двух сторон.
Партизанам тоже он не нужен –
С малышней кричащей.
Думал он
И придумал.
За селеньем, прямо
На восток – под кровом сосняка –
Бывшие картофельные ямы
Привлекли вниманье старика.
Жерди положил, кусками толи
Застелил. И лапником прикрыл.
А песок – сухой…
По доброй воле,
Нас любя, жилище сотворил.
Мы зажили.
Ночью к погорельцам
Приходили, как в желанный дом,
Партизаны наши с чистым сердцем,
Мародеры – злобно за добром.
Так и жили.
Снег в котле топили,
За картошкой на горенки шли.
Притерпелись.
Только не любили
Неба.
Неба мы боялись – не земли.
Воспоминание восьмое
Говорила мне мать:
– Года в два
Только начал осмысливать что-то
И ходить научился едва,
Но уже избегал самолета.
В годы те в нашем крае окрест
Речь звучала надменно-чужая.
И свои, и фашисты с небес
Лес бомбили наш, не уставая.
Только небо пахнет синевой,
Солнце вновь закрывали армады.
А в ушах препротивнейший вой –
Землю вновь устрашали снаряды…
И тонул я в грязи и в золе,
Понимал, как жестокую небыль:
Ничего нет на этой земле
Отвратительней чистого неба.
Говорила мне мать: – И потом,
После нашей Победы, при звуке
Самолета
Ты падал пластом
И раскидывал тонкие руки.
Долго было такое, пока
Отошел, отмягчел от видений,
И теперь лишь с грозой облака
Вызывают в глазах твоих тени.
Много лет невоенный зенит
Восхищает десантом спортивным.
И теперь мой сыночек глядит
Без тревоги на сверхреактивный.
Только я, вспоминая о зле
Дней военных, кричу себе немо:
Ничего нет на этой земле
Беззащитнее чистого неба!
Воспоминание девятое
Детство, детство…
Сколько ж навалилось
На тебя врагов со всех сторон!
От расстрела что спасло?
Чья милость?
Что спасло в час личных похорон?
Рассказать?
Но вряд ли кто поверит
В это, если стану говорить:
Чтобы смерть,
Захлопнув жизни двери,
Разрешила снова отворить…
Двое суток синий, бездыханный,
Я лежал под небом сентября.
И над лесом также осиянно
Восходила зрелая заря.
Но моей бабусе, деду Ване
До красот ли?
– Видно, Стеша, внук
Никогда на ноженьки не встанет.
Долго приказал…
– А если вдруг?..
– Подождем.
А вскоре Степанида
Свет Егоровна сама идет.
– Делай уж…
Совсем затих, как видно,
Бог дает детей, и Бог берет…
Постарался дед Иван. Из планок
От снарядных ящиков связал
Аккуратный гробик. Спозаранок
Ямку, – чтоб поглубже, – откопал.
Суше там песок.
Как был, в пальтишке,
Положили.
Опустили вниз.
Близкие да дедовы мальчишки,
Чтоб проститься, на краю сошлись.
Горе, огорченье, сожаленье
Можно было в лицах рассмотреть.
Чудом было в годы те рожденье.
И вполне естественною – смерть.
Помолчали.
Только крышку поднял,
Чтоб навек закрыть меня, старик
Вдруг раздался,
Как из преисподней,
Помрачающей сознанье крик…
Мама долгим жаром исходила
И была в беспамятстве три дня.
Что кольнуло в сердце,
Что вскочила,
Кинулась искать в тот миг меня?
Женское, жестокое прозренье,
Матери ль звериное чутьё?..
Пала наземь враз в оцепененье,
Зарыдала. И лицо мое
Оросила.
Вдруг нагнулась. Быстро
Выхватила. И прижав рукой,
Заметалась, закружилась искрой:
– Он лизнул губу! Живой! Живой…
Что там было!
Сколько ни пытались
Отнимать, меня не отдала…
Наконец устали все и сдались.
В дальний угол мать со мной легла.
Не сомкнула глаз всю ночь.
А утром
Веки робко дрогнули мои…
Было вновь рождение не чудом,
А желаньем маминой любви.
В самый трудный час с землей разлуки
Ощущаю вкус слезы родной,
Вспоминаю,
Помню мамы руки,
Слышу крик ее:
– Живой! Живой!..
Воспоминание десятое
На запад уходил стрелковый полк.
А рядом с ним, таким суровым,
Бежал мальчишка белобровый,
Немного выше кирзовых сапог.
Он спрашивал солдат:
«Ты – папа мой?»,
Ручонками хватал за голенище,
Но с каждым разом безнадежней, тише,
Звучало горькое: «Ты – папа мой!»
О, этот голос, хриплый и родной,
От частого повтора монотонный!
А под шинелью бились учащенней
Сердца, ожесточенные войной.
У каждого такой же сын иль брат…
С какой печалью их глаза глядели,
Какою нежностью ладони их гудели,
Но пальцы их впивались в автомат…
Я детство мог забыть, как сон,
Как небыль.
Но через годы на меня глядят
Глаза солдат, печальные, как небо,
И небо, как глаза солдат.
И странно мне в глазах увидеть синих
Живую мысль, забитую войной,
И слышать голос маленького сына:
«Ты – папа мой?
Ты – папа мой…»
......................................................
Воспоминание тринадцатое
Перевожу поэтов Палестины
И чувствую бессилие своё,
Чтоб воссоздать бейрутские картины:
Разруху, мор, на трупах вороньё…
Сажусь писать, но предо мной маячит,
Блокнот вполне реально заслоня,
Уставший плакать обожжённый мальчик,
Похожий детством горьким на меня.
Постой, малыш, не порывайся к маме!
Ей приказала голубая смерть
Бессмертными и чистыми глазами
В родное небо без конца смотреть.
Постой, малыш, не выходи к дороге!
Там, видишь, ноги в жёстких сапогах?
Они уже перешагнули многих.
И ты для них – ничтожество и прах.
Скорей назад! Скорей, мой черноглазый!
Летит снаряд. Взрывается… Ложись!
Не в жизни – так в стихотворении обязан
Спасти тебя.
Так мне спасали жизнь.
Перевожу поэтов Палестины.
Ни сердцем, ни умом не устаю,
Как будто детства горькие картины
Из пепла наяву воссоздаю.
Tags: Поэзия Project: Moloko Author: Парпара А.
P.S. Фашистские войска, мстя жителям деревни Тыновка за помощь войскам генерала Белова, принимавшим участие в боевых действиях в ходе Смоленского сражения, сожгли деревню, а жителей расстреляли. Уцелело всего восемь человек, в том числе Анатолий с матерью. Позже Анатолий Парпара посвятит этим драматическим событиям поэму «Незабываемое» (1986), отрывки из которой вы прочитали.