Пасти коров и овец летом было святое. Наказание. В пять часов утра бабушка поднимала тебя из деревенской кровати, стоящей «на мосту» на втором этаже большой двухэтажной северной избы. Кровать там тоже располагалась большая. Это был такой здоровенный деревянный короб на ножках, в который, короб, была затолкана такая же огромная перина, набитая сеном и застеленная домотканой холщовой простынёй. Доставаться из перины было очень тяжело. Даже чисто физически.
Вместо завтрака бабушка обычно подавала стакан вчерашнего вечернего молока с плохом снятым "устоем", жёлтыми сливками, от которых меня тошнило. Затем вручалась дедова полевая сумка с обедом. В сумке находилась бутылка молока, заткнутая пробкой из газеты, потом завёрнутое в такую же газету перепечёное яйцо (бабушка пекла яйца на шостке русской печи и всегда перепекала их до сильной коричневой резиновости, а желток вообще рассыпался в песок), потом большой огурец прямо с грядки, затем луковица с зелёными перьями, тоже с грядки, и ломоть кислого ржаного хлеба, который бабушка пекла не на дрожжах, а на пивном мелу (это высушенный белый одёнок, который остаётся от деревенского пива).
Короче, в полдень я обедал только коричневым яйцом. Влагу поставлял огурец. Жаль, но молоко на жаре превращалось в простоквашу, и я её выливал, хлеб очерствевал да и вообще был невкусным, а перья лука превращались в мятые зелёные тряпочки.
К четырём часам дня овцы уже собирались у брода через небольшой ручей, чтобы направиться домой. Но время ещё было слишком рано. Овец нужно было палкой отгонять назад в поле, «на паству», чтобы они паслись дальше. В деревню полагалось возвращаться не раньше семи, когда колхозники уже придут с поля и смогут встретить скотину.
На другом конце поля и с другим пастухом паслось деревенское стадо коров. Из-за них тоже нужно было быть начеку. Если увидел, что какие-то коровы забрели в люпин, нужно было со всех ног бежать туда, предупредить пастуха и самому выгонять коров из люпина, потому что молоко станет горьким. Овцы пользовались моментом, чтобы сбежать. Тогда нужно было бросаться в погоню за ними. Но они неслись, как быки на корриду в Памплоне. Правда, обычно их всегда удавалось перегнать и остановить на каком-то рубеже, и тогда на несколько часов начиналось стояние на Угре, тяжёлое испытание
Овец ещё нужно было пересчитывать. К счастью, их никогда не бывало меньше. Только больше. К примеру, утром считал: их было сто одна. А вечером уже сто семь. Какая-то овца родила и вела за собой шестерых «ягушечек». Молодых ягнят нужно было высмотреть и тоже отдельно пересчитать.
Поле, на котором пасли всю деревенскую скотину, уже много лет находилось под парами. Само поле имело форму буквы С. Ближе к её верхнему концу стояла одинокая тотемная берёза, а ближе к нижнему – одинокая тотемная сосна. Во время дождя строго-настрого запрещалось вставать именно под сосну: вершина её была уже отстрелена молнией. Ну и вот.
***
По полю люпина
ступала корова – ну прям королевна!
А тучи уже тяжело, как лепнина,
висели над полем рельефно.
Не будь той коровы
(поди, уж её обыскались, вражину)
и я бы не встал за здорово
живёшь под сосну без вершины.
Где, как в кинозале,
когда в темноте оборвёт кинопленку,
трах молния – зарево зарев! –
в меня и сосну, и бурёнку.
Те жёлтые токи
спаяли всех нас, всех троих воедино.
Я рвался из огненной тоги,
в чужие миры уводимый.
И вкруг меня плыли
мои возраста, будто скок из матрёшки,
и в первом, мохнатом от пыли,
я был босиком и в матроске.
И будто я клянчил
у мамы, но только безмолвней, безмолвней,
рисунок себя – одуванчик
от понавтыкавшихся молний…
Очнулся. Трухлявость
в руках и ногах. Встал, свинцовоголовый.
Сосна от дождя отряхалась,
люпин поедала корова.
В том поле просторном
качаясь (корова качалась поодаль),
познал я родство не родство, но
какую-то сцепку с природой.
Что нет меня чисто,
как чисто людей не бывает в природе,
и смерть убивает, лучисто,
не насмерть, а только навроде.
Наверно, крамольней
не думал. Вернулся я, как из разведки,
к своим, где не ведают молний,
лишь пальцами лезут в розетки.