Глава 1: Неоновый Склеп
Монотонный гул города был его колыбельной, его вечным фоном, сотканным из тысяч отстраненных жизней. Это был не звук, а вибрация, пронизывающая самую плоть бетона и стали, поднимающаяся от глубин городских чрев и растворяющаяся в вечной неоновой дымке, что душила звезды. Воздух, пропитанный озоном, выхлопными газами и едва уловимым привкусом синтетического счастья, был столь же осязаем, как и тяжесть бытия. В этом городе, где даже горе можно было упаковать, маркировать и выгодно продать, Кейн ощущал себя фантомом, скользящим по краю коллективной галлюцинации. Он был детективом. Или, точнее, тем, что осталось от детектива в эпоху, когда большинство преступлений были алгоритмически предсказуемы, а эмоции – контролируемы.
Город, Который Продал Свою Душу
Это был Город Слез Неона – неофициальное, но удивительно точное название. Неон здесь не просто освещал улицы; он просачивался в души, окрашивая каждый взгляд в свои призрачные оттенки. Когда-то, давным-давно, человек был существом, истерзанным собственными страстями. Страх, гнев, печаль, даже радость – все это было дикими, неконтролируемыми штормами, грозящими разрушить хрупкие плотины разума. Наука, как это всегда бывает, предложила решение. Сначала – нейростимуляторы, затем – импланты, наконец – полноценные системы управления эмоциональным спектром. Это начиналось как терапия, обещавшая избавить от депрессии и тревоги. Но, как и любая технология, направленная на человека, она очень быстро превратилась в нечто иное – в экономическую модель.
Так родилась Эмоциональная Экономика. Теперь эмоции были не просто внутренним состоянием, а ликвидным активом. Можно было «пожертвовать» избыток своей радости в специальные «банки настроения», чтобы сбить цену на коллективную эйфорию и стабилизировать общество. Или, наоборот, «купить» порцию целеустремленности для важного проекта, или немного «фальшивой печали», чтобы создать нужное впечатление на похоронах делового партнера. Были «брокеры эмоций», «поставщики настроений», «эмоциональные дизайнеры». Люди жили в кредитных системах, где их эмоциональный баланс был столь же важен, как и финансовый. Общество достигло пика своего развития, или, как считал Кейн, пика своего самообмана.
«Мы обменяли подлинность на стабильность, – думал Кейн, продираясь сквозь утренний трафик голографических рекламных баннеров. – И теперь мы пожинаем урожай фальшивых улыбок и искусственного спокойствия. Гниющее яблоко, покрытое идеальной восковой глазурью».
Жизнь в Эмоциональном Вакууме
Кейн жил в старом районе, где неон был выцветшим и моргающим, а голограммы – зернистыми и рябящими. Его квартира была оплотом функционального аскетизма: единственная кровать, стол, встроенная кухня, и голографический проектор, который он редко включал. Здесь не было места для роскоши, но было место для тишины – редкой и драгоценной в этом городе.
Его утро начиналось одинаково. Две таблетки синтетического кофеина, чтобы разогнать кровь, и холодный душ, чтобы стряхнуть остатки липких снов, которые город постоянно транслировал в подсознание. Затем – ритуал с имплантом. Он проводил ладонью по правому виску, где под кожей скрывался его поврежденный эмпатический имплант. Когда-то это была передовая модель, способная «настраиваться» на эмоциональные волны окружающих, интерпретировать их, даже частично разделять. Это был инструмент для его работы, позволявший ему вникнуть в мотивы преступника или чувства жертвы. Но три года назад, во время рутинного выезда – взрыв на одной из нелегальных фабрик по производству «темных» эмоций, где синтезировали неконтролируемые вспышки гнева для подпольных боев без правил – его имплант был поврежден.
Эмпатия не исчезла полностью, но трансформировалась, мутировала. Теперь она работала не как точный измерительный прибор, а как разбитое зеркало. Эмоции других людей доносились до него искаженными, фрагментарными, иногда – болезненными отголосками того, чем они были. Он не чувствовал чужой радости или горя как свои собственные; скорее, он ощущал их как инородные тела, как скрежет по стеклу, как остаточное тепло от давно погасшего огня. Это сделало его отстраненным, почти апатичным. Большинство людей полагали, что он просто циник, еще один продукт этого удушающего мира. И они были правы. Но это повреждение дало ему и нечто уникальное: способность видеть то, что не видели другие.
В мире, где все старались поддерживать идеальный эмоциональный фасад, где каждый жест, каждая улыбка были выверены и часто куплены, Кейн видел трещины. Он видел едва заметные судороги под натянутой маской спокойствия, ощущал диссонанс между транслируемой эмоцией и тем, что мелькало в глубине зрачков. Он был единственным, кто искал не то, что было на поверхности, а то, что было скрыто. Это сделало его изгоем среди коллег, но бесценным активом для Департамента, когда дела заходили в тупик. Он был своеобразным анти-эмоциональным детектором лжи, способным уловить аномалии в гомогенизированном эмоциональном поле города.
«Парадокс, – тихо проговорил Кейн, глядя на свое отражение в помутневшем зеркале. – Чтобы видеть истину, нужно быть ее частью. Но чтобы быть ее частью в этом мире, нужно быть ее отрицанием».
Сегодняшний день не обещал ничего необычного. Еще один день, когда город тихо задыхался под своим неоновым покрывалом.
Звонок из Склепа
Визг коммутатора ворвался в его утреннюю тишину, словно стая голодных дроидов-мусорщиков. Голографическое изображение лейтенанта Ская, его непосредственного начальника, появилось прямо над обеденным столом. Скай был воплощением «старой школы», человек без имплантов, полагающийся на свой суровый вид и годами отточенную интуицию, хотя и вечно отстающий от технологического прогресса. Он видел в Кейне помеху, человека, который «слишком много думает» и «слишком мало следует протоколам».
«Кейн, – голос Ская был сухим, как осенний лист, – тебе новая работа. Корпоративная шишка. Самоубийство. Пентхаус в Альфа-Секторе».
«Что за шишка?» – Кейн уже надевал свой поношенный, но тщательно ухоженный пиджак.
«Артур Вэнс, вице-президент “ЭмоКорп”», – Скай выдавил имя с нескрываемым раздражением. «Очередной перегоревший. И так понятно, что произошло».
“ЭмоКорп”, подумал Кейн. Корпорация, которая, по сути, владела большей частью эмоциональной экономики города. Они поставляли чипы, разрабатывали протоколы, продавали лицензии на эмоциональные шаблоны. Умереть от «перегорания» в компании, которая сама же управляла эмоциональным балансом планеты, было, по меньшей мере, иронично.
«Скай, ты знаешь, что я должен проверить все», – голос Кейна был лишен какого-либо намека на эмоции, он просто констатировал факт.
Скай вздохнул. «Знаю. Поэтому тебя и посылаю. Чтобы ты поставил свою подпись. Ничего сложного, просто рутина. Корпоративное давление, стресс, все дела. Обычное дело. Не ищи призраков там, где их нет».
В этих словах Ская было не только недоверие, но и глубокая, непоколебимая вера в системный порядок. В этом мире, где все было контролируемо и предсказуемо, самоубийство, особенно такое «логичное», как перегорание от стресса у высокопоставленного корпоративного сотрудника, идеально вписывалось в нарратив. Это было предсказуемо, объяснимо и, главное, не нарушало хрупкой стабильности. Кейн понимал это. Он был частью системы, но всегда стоял на ее краю, заглядывая в бездну, которую предпочитали игнорировать.
«Буду через час», – коротко ответил Кейн, отключая связь. Он поймал такси-дрон. Движение к Альфа-Сектору всегда занимало время. Это была дорога из одного мира в другой, словно пересечение незримой границы между реальностями.
Путь к Роскоши и Отчаянию
Путешествие на такси-дроне было метафорой всего города. Сначала – тусклые, выцветшие районы, где неоновые вывески стонали от старости, а фасады зданий были покрыты слоями вековой грязи. Здесь, на нижних уровнях, жила масса. Люди, которые не могли себе позволить покупать "чистые" эмоции, вынужденные довольствоваться остатками, порой даже "утилизированными" чувствами, что продавались на черных рынках. Их лица были измождены, в глазах – невыразимая пустота, которая, как ни парадоксально, казалась Кейну более человечной, чем идеальные, отрегулированные улыбки высших слоев. Здесь же, на улицах, бродили "эмоциональные попрошайки" – люди, чьи импланты были сломаны или никогда не работали, и они отчаянно пытались почувствовать хоть что-то, предлагая себя в обмен на любую крохотную дозу подлинного или хотя бы достаточно убедительного ощущения.
Затем – переход. Плавный, но ощутимый. Дрон поднимался выше, сквозь слои смога и голограмм. Здания становились чище, их архитектура – смелее, футуристичнее. Неон здесь горел ярче, насыщеннее, пульсировал в унисон с ритмом корпоративной жизни. Это был Альфа-Сектор, цитадель власти и богатства, где воздух был чище, а эмоции – стерильнее, отфильтрованные и тщательно дозированные. Здесь жили те, кто управлял Эмоциональной Экономикой, кто жил по ее правилам и диктовал их остальным.
«Странно, – подумал Кейн, глядя вниз на мерцающий калейдоскоп огней. – Чем выше ты поднимаешься, тем больше теряешь связь с реальностью. Чем больше у тебя денег, тем меньше ты ощущаешь подлинность. В какой-то момент роскошь превращается в тюрьму, а изоляция – в высшую форму существования».
Неоновый Склеп Вэнса
Пентхаус Артура Вэнса был идеальным отражением этой философии. Он занимал три верхних этажа одной из самых высоких башен Альфа-Сектора. Когда Кейн вышел из такси-дрона на посадочной платформе, его встретил прохладный, кондиционированный воздух и полная тишина, нарушаемая лишь редкими сигналами оповещений из внутренних систем здания.
Внутри царил минимализм, доведенный до абсолютной стерильности. Белые стены без единого изъяна, идеально гладкие поверхности из хрома и полированного стекла, мебель, будто выточенная из льда. Никаких личных вещей, никаких фотографий, никаких следов жизни, кроме идеально расставленных произведений абстрактного искусства, которые, как и все здесь, казались лишенными души. Панорамные окна открывали захватывающий, но отстраненный вид на мерцающий внизу город – бесконечное море неоновых огней, словно нервная система спящего исполина.
«Склеп, – пронеслось в голове у Кейна. – Идеальный неоновый склеп. Для человека, который, вероятно, сам себя похоронил заживо задолго до того, как перерезать себе вены».
Полиция уже была на месте. Две униформенные фигуры стояли у входа, словно неподвижные статуи, их лица были столь же безразличны, как и стены пентхауса. В центре гостиной, на идеально белом ковре, лежало тело Артура Вэнса. Возле него склонился лейтенант Скай, его массивная фигура казалась чужеродной в этом воздушном, невесомом пространстве. Рядом с ним – суетливый судмедэксперт-дроид, уже сканирующий место преступления.
«Ну наконец-то, Кейн, – голос Ская был громче, чем требовала тишина. – Я уж думал, ты потерялся в своем лабиринте философских размышлений».
Кейн проигнорировал колкость. Он подошел к телу. Артур Вэнс. Мужчина лет сорока, высокий, когда-то, вероятно, представительный. Сейчас – лишь бледная, восковая фигура, лежащая в луже собственной крови, которая, как ни парадоксально, казалась единственным живым пятном в этой мертвенной комнате. Он лежал на спине, правая рука вытянута в сторону, левая – согнута в локте, пальцы слегка сжаты. На запястье левой руки виднелся глубокий, ровный порез, свидетельствующий об использовании автомата для вскрытия вен – стандартного, одобренного правительством устройства для «гуманного ухода».
«Что ж, Кейн, как видишь, все ясно, – Скай махнул рукой, охватывая место действия. – Стресс. Перегрузка. Идеальный корпус, идеальная работа, идеальная жизнь – а внутри пустота. Мы это видим каждый день. Просто очередной винтик, который не выдержал давления».
Судмедэксперт-дроид пропищал подтверждение. «Предварительный анализ данных с имплантов жертвы показывает критический уровень хронического стресса и эмоционального истощения. Полное обнуление эмоционального баланса. Самоустранение. Протокол соблюден».
Скай обернулся к Кейну, его взгляд был исполнен безапелляционной уверенности. «Видишь? Все четко. Его импланты зарегистрировали истощение, он принял решение. Чисто, без сюрпризов. Можем закрывать дело».
Трещины в Идеальном Фасаде
Кейн не спешил. Он присел на корточки рядом с телом, игнорируя недовольное хмыканье Ская. Его взгляд медленно скользил по комнате, затем сосредоточился на Вэнсе. Его глаза, стеклянные и неподвижные, были открыты. Именно это привлекло внимание Кейна.
«Посмотрите на его лицо, Скай», – тихо сказал Кейн.
Скай нахмурился. «Что на нем смотреть? Мертвец. Жалкое зрелище».
Но Кейн продолжал, его голос был низким, почти гипнотическим. «Не жалкое. И не пустое. Видишь это?»
Он указал на тонкие линии вокруг глаз Вэнса, на едва заметную приподнятость уголков губ. Это была не просто гримаса предсмертной агонии. Это было что-то другое. Что-то, что Кейн видел лишь несколько раз за свою карьеру, и каждый раз это предвещало нечто ужасное.
«Это было почти экстатическое выражение», – подумал Кейн. Не улыбка в привычном смысле, а нечто более глубокое, более тревожное. Оно было похоже на эхо давно забытой, чистой, почти детской радости, смешанной с... умиротворением. Как будто Вэнс в последние секунды своей жизни испытывал невыносимое блаженство, достигал какой-то вершины, которую он искал всю свою жизнь.
«Это... это не похоже на смерть от истощения, Скай, – голос Кейна был напряженным. – Человек, который умирает от эмоционального истощения, выглядит опустошенным. Он несет на себе печать отчаяния, безнадежности. А этот... он выглядит так, будто наконец-то обрел покой. Или нечто большее, чем покой».
Скай лишь фыркнул. «Слишком много думаешь, Кейн. Люди умирают по-разному. Может, ему приснился счастливый сон в последние секунды. Все, что мы знаем, это – самоубийство, подтвержденное показаниями его же имплантов».
Кейн не слушал. Его взгляд скользил по голове Вэнса. Он заметил легкую деформацию волос в области левого виска, едва заметный отблеск под кожей. Большинство бы не обратили внимания. Полицейский дроид точно пропустил бы. Но поврежденный имплант Кейна, словно антенна, настроенная на аномалии, уловил едва заметный диссонанс в обычном био-электрическом поле, которое генерировало тело Вэнса. Это было нечто чужеродное, нечто, чего не должно было быть.
Он осторожно, почти интуитивно, провел пальцем по волосам на виске Вэнса. Под ними, скрытый умелой работой нейрохирурга или, что более вероятно, самодельным устройством, Кейн обнаружил небольшой, почти невидимый нейропорт. Он был не стандартного образца, который использовался для подключения к городским сетям или для регулировки эмоциональных имплантов. Этот был кустарным, но невероятно искусным. Его контуры были слишком мягкими, а поверхность – слишком шероховатой для серийного производства. Он был нелегальным.
Тайная Дверь в Подсознание
Обнаружение нелегального нейропорта мгновенно изменило все. В мире, где каждый нейроинтерфейс был строго регламентирован и контролировался "ЭмоКорп" и правительством, наличие такого устройства было серьезным преступлением. Это означало, что Вэнс подключался к чему-то, что выходило за рамки дозволенного. Возможно, к нелегальным эмоциональным рынкам, где можно было купить или продать запрещенные или нефильтрованные эмоции. Или, что еще хуже, к чему-то, о чем Кейн даже не мог себе представить.
«Что это, Кейн? – Скай, заметив изменение в его поведении, наклонился, его взгляд был по-прежнему скептическим. – Просто царапина?»
«Нет, Скай, – Кейн выпрямился, его голос стал жестче. – Это нейропорт. И он не зарегистрирован в официальных сетях».
Выражение лица Ская изменилось. Небольшой морщинка на лбу, едва заметный спазм челюсти. «Нелегальный? Ты уверен?»
«Уверен, – Кейн кивнул. – И он очень хорошо спрятан».
Дроид-судмедэксперт, услышав ключевые слова, издал серию писков. «Анализ показал аномалию. Неопознанный нейроинтерфейс. Данные о подключении отсутствуют в городской базе данных».
Скай чертыхнулся. «Черт! Ну вот, начинается. Идеальная рутина летит к чертям». Его раздражение было почти осязаемым. Для таких, как Скай, любая аномалия была не началом расследования, а досадной помехой в отчетности.
Кейн проигнорировал его. Он снова опустился на колени. Теперь он смотрел на нейропорт Вэнса с новой, обостренной концентрацией. Его поврежденный имплант эмпатии начал работать по-своему, словно радар, настроенный на едва уловимые энергетические следы. Он чувствовал слабое, но отчетливое фантомное эхо, исходящее от устройства. Это было нечто большее, чем просто электрический импульс или остаточная биосигнатура. Это было ощущение.
«Это не эмоция, которую я могу идентифицировать как радость или печаль, – размышлял Кейн. – Это как… отпечаток пальца души. Вибрация. След, оставленный неким ментальным, эмоциональным контактом».
Его рука, словно ведомая невидимой силой, потянулась к нейропорту. Скай что-то сказал, предостерегающе, но Кейн не слышал. Его пальцы едва коснулись прохладной, гладкой поверхности скрытого разъема.
И тут, в ту же секунду, его поврежденный имплант среагировал. Это было не похоже на привычное искаженное эхо чужих эмоций, которое он постоянно улавливал от толпы. Это было прямое, мощное воздействие, словно через пробоину в стене хлынула река.
Через его поврежденный имплант проникал едва различимый, но глубокий фантомный след чужой, чистой, невыносимой скорби. Это было не просто горе, это была абсолютная, всепоглощающая боль, настолько чистая и концентрированная, что она казалась нечеловеческой. Она была лишена всякой фальши, всякого оттенка манипуляции или контроля. Это была скорбь, которая должна была быть стерта, растворена в гомогенизированном эмоциональном поле города, но она выжила. Она прорвалась. И она была невыносимой.
Скорбь была не от Вэнса. Вэнс выглядел экстатическим. Эта скорбь была чужой. И она была настолько мощной, что несмотря на повреждения импланта Кейна, она на мгновение пронзила его собственную эмоциональную пустоту, вызвав физическую тошноту.
Вэнс был подключен к чему-то, что не зарегистрировано в официальных сетях. Когда Кейн касается нейропорта, через его поврежденный имплант проникает едва различимый, но глубокий фантомный след чужой, чистой, невыносимой скорби, которая должна была быть стерта, и он понимает – это не просто самоубийство, это что-то гораздо большее.
Глаза Кейна расширились. Он резко отдернул руку, его взгляд встретился с безжизненными глазами Вэнса. Экстаз Вэнса. Невыносимая скорбь из нейропорта. Эти два элемента не складывались. Если Вэнс испытывал такое блаженство, то чья скорбь была подключена к нему в последние мгновения? И почему эта эмоция, самая разрушительная из всех, была столь чистой и несдерживаемой в мире, где все эмоции были подавлены или проданы? Почему она не была стерта, как того требовали протоколы Эмоциональной Экономики?
Это было не просто самоубийство от стресса. Это было не просто незаконное подключение. Это было нечто гораздо, гораздо большее. Это был крик, прорвавшийся сквозь глухую пелену неона, и он эхом отдавался в самом сердце Кейна, нарушая его многолетнее, с таким трудом выстроенное спокойствие. Кто осмелился бы выпустить такую чистую, несдерживаемую скорбь? И почему эта скорбь стала последним, что ощутил человек, уходящий в экстазе?
ЧИТАТЬ ПОЛНУЮ КНИГУ (И ДРУГИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ) В НАШЕМ TELEGRAM-КАНАЛЕ: ➡️ https://t.me/Neural_Reads/41 ⬅️