Глава 1
Людмила Николаевна сидела на кухне и смотрела, как остывает кофе в чашке с надписью «Лучшая мама». Подарок от сына на прошлый день рождения. Тогда она умилялась, а теперь эта надпись казалась насмешкой.
— Мам, ты там? — голос Алексея раздался из прихожей. Ключи от её квартиры у него были всегда. «На всякий случай», — говорил он. На случай чего, она так и не поняла.
— На кухне, — отозвалась она, не поворачиваясь.
Алексей появился в дверях, в дорогом пальто, с раздражённым лицом. Сорок два года, директор строительной фирмы, трое детей, жена-экономист. Успешный, как принято говорить.
— Мы с Оксаной решили, что тебе пора переехать к нам, — сказал он без предисловий. — Квартиру продадим, деньги пригодятся на образование детей.
Людмила Николаевна медленно отпила остывший кофе.
— Здравствуй, сынок. Как дела? Дети здоровы?
— Мам, не отвлекайся. Я серьёзно говорю. Ты одна здесь, что с тобой случится — никто не узнает. А у нас присмотр будет, помощь по хозяйству.
— Помощь по хозяйству, — повторила она задумчиво. — Это значит, стирать, готовить, убирать, с внуками сидеть?
— Ну да. Взаимопомощь же. Мы тебя кормим, а ты... вносишь посильный вклад.
Людмила Николаевна встала, подошла к окну. Во дворе старушка кормила голубей. Каждый день в одно время. Наверное, тоже живёт одна и радуется каждому живому существу.
— А если я не хочу?
— Как это не хочешь? — Алексей нахмурился. — Мам, тебе шестьдесят восемь. Пора быть благоразумной.
— Благоразумной, — эхом отозвалась она. — А что благоразумного в том, чтобы стать бесплатной прислугой?
— Какая прислуга! Ты бабушка! Это твой долг — помогать семье.
— Мой долг... — Людмила Николаевна обернулась. — А твой долг где? Сорок лет я работала, вас с сестрой подняла. Отца хоронила одна, помнишь? Ты в командировке был, Лена на курсах повышения квалификации. Очень важных курсах.
— Мам, ну причём тут это? Мы же не знали, что так быстро...
— Знали. Врачи предупреждали. Но у всех дела важнее были.
Алексей сел за стол, потёр лицо руками.
— Слушай, не будем ворошить прошлое. Речь о настоящем. Оксана согласилась тебя взять, хотя ей непросто. У неё мигрени, знаешь же.
— Согласилась взять, — Людмила Николаевна усмехнулась. — Как собачку из приюта.
— Не утрируй. Мы о тебе заботимся.
— Заботитесь о моей квартире. Трёшка в центре, знаю, сколько стоит.
Лицо Алексея покраснело.
— Вот всегда ты во всём плохое видишь! Мы хотим как лучше, а ты...
— А я что?
— Неблагодарная.
Слово повисло в воздухе. Людмила Николаевна почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Тонкая ниточка, которая связывала её с этим чужим человеком, когда-то бывшим её малышом.
— Знаешь что, сынок, — сказала она тихо, — поезжай домой к жене с мигренями. А я подумаю.
— Долго думать нечего. Через неделю приедут оценщики.
— Без моего согласия?
— Мам, ну будь реалисткой! В твоём возрасте...
— В моём возрасте я имею право жить, как хочу. И пока у меня есть голова на плечах и деньги на счету, никто меня никуда не переселит.
— Увидим, — сказал Алексей, вставая. — Лена со мной согласна, кстати. Звонил ей утром.
— Конечно согласна. Её доля от продажи тоже пригодится.
Сын ушёл, хлопнув дверью. Людмила Николаевна села обратно за стол и посмотрела на остывший кофе. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Странно, она думала, что будет волноваться больше.
Глава 2
— Людка, ты что, совсем офигела? — Тамара Ивановна, соседка и подруга с ранних лет, смотрела на неё круглыми глазами. — Сына родного выгнала!
— Не выгнала, сказала правду.
— Какую правду? Он о тебе заботится!
Они сидели в поликлинике, ждали очереди к терапевту. Обычная картина: бабушки с вязанием, дедушки с газетами, редкие молодые мамы с детьми.
— Тома, а скажи мне, когда ты последний раз делала то, что хотела именно ты?
— А что я должна хотеть в наши годы? Нормально доживать и внуков баловать.
— Вот видишь. Должна доживать. А жить? Жить-то когда будем?
— Людка, у тебя климакс что ли затянулся? — Тамара Ивановна понизила голос. — Или депрессия? Сейчас таблетки хорошие есть.
Людмила Николаевна рассмеялась.
— Может, и депрессия. Депрессия от того, что всю жизнь жила не своей жизнью.
— Как это не своей? Семью растила, работала, дом держала...
— Для кого растила? Для семьи. Для кого работала? Для детей. Для кого дом держала? Опять же для семьи. А для себя что делала?
— Егор же был хороший муж...
— Хороший, — согласилась Людмила Николаевна. — Не пил, не бил, зарплату домой нёс. Только я для него тоже была не женщиной, а функцией. Мать детей, хозяйка дома, медсестра в болезни.
— Ну а как же иначе? Семья — это...
— Это что, Тома? Жертвенность? Самоотречение? А любовь где? Радость где? Когда мы последний раз смеялись от души? Когда покупали что-то просто потому, что захотелось?
— Вчера торт купила, — неуверенно сказала Тамара Ивановна.
— Для внуков же.
— Ну... да.
— То-то и оно.
Очередь продвигалась медленно. Людмила Николаевна смотрела на окно, за которым моросил октябрьский дождь. В голове крутилась мысль, пришедшая ещё вчера вечером, после разговора с сыном.
— Тома, а помнишь, мы в институте мечтали съездить в Италию?
— Помню. Ну и что?
— А что мешает сейчас поехать?
— Как что? Деньги, здоровье, возраст...
— Денег у меня достаточно. Здоровье тоже пока позволяет. А возраст... В шестьдесят восемь разве нельзя посмотреть мир?
— Людка, ты меня пугаешь. Может, к психиатру сходить?
— Может, и схожу. Узнаю, нормально ли в моём возрасте хотеть жить.
В этот момент открылась дверь кабинета, и оттуда вышла женщина лет пятидесяти пяти, хорошо одетая, с короткой стильной стрижкой.
— Следующий! — позвала медсестра.
Людмила Николаевна встала, но женщина остановила её:
— Простите, я случайно услышала разговор про Италию. Не подскажете, вы турфирмой интересуетесь?
— А что?
— Я там работаю. Вернее, недавно открыла свою. Специализируемся на турах для людей элегантного возраста. Может, заинтересует?
Тамара Ивановна хмыкнула:
— Элегантного возраста! Бабки, и всё тут.
— Извините, — женщина улыбнулась, — а сколько вам лет?
— Шестьдесят четыре, а что?
— А мне пятьдесят шесть. И я считаю себя в самом расцвете. У меня, кстати, клиенты и по восемьдесят с лишним ездят. В прошлом месяце одна дама в восемьдесят два года слетала в Прагу. Одна! Сказала, что никого из родных с собой брать не хочет, потому что они всё время ноют и ограничивают.
Людмила Николаевна почувствовала, как внутри что-то екнуло.
— А далеко ездят?
— Куда хотят. У нас есть туры по Европе, есть экскурсионные, есть оздоровительные. Недавно группа в Японию летала. Говорят, лучший отпуск в жизни был.
— Марина Георгиевна, — представилась женщина. — А вы?
— Людмила Николаевна.
— Очень приятно. Знаете что, давайте я вам карточку дам. Если решитесь — звоните. У нас как раз группа в Италию набирается на ноябрь.
Людмила Николаевна взяла карточку. «Серебряные маршруты». Красивое название.
— Дорого небось, — буркнула Тамара Ивановна.
— Зависит от тура. Есть и вполне доступные варианты. Главное — желание.
Глава 3
— Мама, ты что, совсем с ума сошла? — Лена, дочь, сидела напротив и сверлила глазами. Тридцать восемь лет, бухгалтер, разведена, сын семнадцати лет. — В твоём возрасте по заграницам мотаться!
— А в каком возрасте можно?
— Ну... в нормальном! В сорок, в пятьдесят. Сейчас уже поздно.
— Почему поздно?
— Потому что... — Лена замялась. — Потому что неприлично. Бабушка должна дома сидеть, внуками заниматься.
— Должна, — повторила Людмила Николаевна. — А хочет — не важно?
— В наших годах хотеть роскошь.
— В наших? Лен, тебе тридцать восемь. Ты ещё девочка по сравнению со мной.
— Ну мама, ты поняла, что я имею в виду.
— Поняла. Ты имеешь в виду, что после шестидесяти жизнь кончается. Остаётся только доживать и быть полезной родственникам.
Лена вздохнула.
— Слушай, может, тебе правда к врачу? У тебя такие странные мысли появились...
— Странные? — Людмила Николаевна встала, подошла к шкафу, достала фотоальбом. — Смотри.
Она открыла альбом на фотографии сорокалетней давности. Молодая красивая женщина в летнем платье, улыбается, обнимает двоих детей.
— Это я. Двадцать восемь лет. Помнишь эту фотографию?
— Конечно. Мы на дачу ехали.
— А знаешь, о чём я тогда мечтала?
— Ну... о хорошем урожае? — неуверенно сказала Лена.
— О Париже. Всю дорогу на дачу думала, как было бы здорово поехать в Париж. Одной. Без детей, без мужа. Просто ходить по улицам, пить кофе в кафе, смотреть на людей.
— Мам, но ведь у тебя были дети, семья...
— Были. И я их любила. Но почему из-за любви к вам я должна была отказаться от любви к себе?
Лена молчала, перелистывая страницы альбома.
— Вот это фото, — Людмила Николаевна указала на снимок, где она держит грудного Алексея. — Мне здесь тридцать. Мечтала тогда о море. Настоящем море, не о речке подмосковной. О том, чтобы лежать на песке и читать книгу. Не детскую сказку, а нормальную взрослую книгу.
— Ну ездили же мы к морю!
— Ездили. Я варила каши, стирала подгузники, следила, чтобы вы не утонули. Когда я книгу-то читала?
— А это фото, — она перевернула страницу, — здесь мне сорок пять. Отец уже болел. Я мечтала тогда научиться танцевать. Записаться на курсы танцев. Представляешь, в сорок пять лет захотелось танцевать!
— И что?
— А то, что папа болел, ты поступала в институт, Алексей в армию готовился. Кому были нужны мои танцы?
Лена закрыла альбом.
— Мам, но ведь это жизнь. Нормальная женская судьба. Семья, дети...
— Нормальная, — согласилась Людмила Николаевна. — Только почему нормальная женская судьба подразумевает отказ от себя? Мужчины же не отказываются. Папа твой всю жизнь рыбалкой занимался. И хобби у него были, и друзья. А у меня что было? Стирка, уборка, готовка?
— У тебя была работа...
— Работа — это тоже обязанность была. Деньги нужны, вот и работала. А что для души делала?
Лена встала, подошла к окну.
— Мам, ну хорошо, допустим, ты права. Допустим, что-то ты недополучила в жизни. Но сейчас-то что менять? В твоём возрасте поздно метаться.
— Почему поздно? Мне шестьдесят восемь, не девяносто восемь. Я хожу, вижу, слышу, соображаю. Почему поздно?
— Потому что... — Лена повернулась к ней. — Потому что у тебя есть обязанности! Перед нами, перед внуками. Ты нужна семье!
— Как прислуга нужна?
— Не как прислуга! Как бабушка, как мама!
— А как человек? Как Людмила Николаевна, которая хочет увидеть мир, пока может?
— Мам, ну зачем тебе этот мир? Ты же прожила без него столько лет!
— Именно поэтому и хочу увидеть. Пока не поздно.
Лена села обратно, потёрла виски.
— Слушай, может, компромисс какой найдём? Съездишь в санаторий под Москвой. Там и отдохнёшь, и недалеко от дома.
— Лен, а ты слышишь, что я говорю?
— Слышу, но не понимаю. Ну чего тебе не хватает? Квартира хорошая, дети рядом, внуки...
— Себя мне не хватает, — тихо сказала Людмила Николаевна. — Я сама себе не принадлежу уже сорок лет. Понимаешь?
— Не понимаю, — честно призналась Лена. — И не хочу понимать. По-моему, это эгоизм.
— Может, и эгоизм. А альтруизм — это что? Это когда я отдаю всю себя, а взамен получаю... что? Упрёки в неблагодарности?
— Мам, Алёшка не то имел в виду...
— Имел. Именно то и имел.
Дочь собралась уходить.
— В общем, мама, делай что хочешь. Но если что случится — не обижайся, что мы предупреждали.
После её ухода Людмила Николаевна долго сидела на кухне. За окном начинало темнеть. В соседней квартире включили телевизор — слышались голоса из какого-то сериала.
Она достала из сумки карточку турфирмы. «Серебряные маршруты». Красивое название. И правда, почему бы не назвать их возраст серебряным? Золотой — это молодость, серебряный — зрелость. А что в этом плохого?
Глава 4
— Алло, это Марина Георгиевна? Это Людмила Николаевна, мы в поликлинике познакомились.
— Конечно, помню! Решились на путешествие?
— Хочу узнать подробности. Про Италию.
— Замечательно! Давайте встретимся, всё расскажу. У нас офис в центре, недалеко от Тверской. Когда вам удобно?
— А можно завтра?
— Конечно! Записывайтесь: завтра в два часа дня.
Людмила Николаевна записала адрес. Сердце билось так, будто она назначила свидание. Глупо, в её-то возрасте. Хотя... а что глупого в том, что сердце бьётся от предвкушения чего-то нового?
Вечером позвонила Тамара Ивановна.
— Людка, ты как, живая?
— Живая и здоровая.
— А то Лена звонила, говорит, у тебя совсем крышу снесло.
— Может, и снесло. Тома, а помнишь, мы в молодости какие были? Смелые, весёлые...
— Помню. Дурные были.
— Не дурные, живые. А потом что с нами стало?
— Выросли, семьи завели...
— Поумерли заживо. Тома, а хочешь со мной в Италию?
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно. Завтра в турфирму иду, всё узнаю.
— Людка, у меня денег таких нет...
— А у меня есть. Я тебя приглашаю.
— Как приглашаешь? На свои деньги?
— На свои. Тома, мы сорок лет дружим. Разве не стоит наша дружба поездки в Италию?
— Стоит, конечно, но...
— Никаких но. Решай: едем или нет?
— А если я заболею там? Или потеряюсь?
— Заболеешь — полечимся. Потеряешься — найдёмся. Тома, нам по семьдесят скоро стукнет. Когда ещё ездить-то будем?
— Людка, ты меня с ума сводишь...
— Свожу. И что, страшно?
— Страшно, — честно сказала Тамара Ивановна. — Но... интересно.
— Вот и славно. Завтра в час встречаемся у метро Тверская, идём в турфирму.
— Людка, а если дети узнают?
— Узнают. И что?
— Скандал будет.
— Будет. Переживём.
На следующий день они встретились у метро. Тамара Ивановна пришла в лучшем платье, тщательно накрашенная, взволнованная.
— Людка, я всю ночь не спала. Думала, может, не стоит...
— Стоит, — твёрдо сказала Людмила Николаевна. — Идём.
Офис «Серебряных маршрутов» оказался небольшим, но уютным. Много фотографий счастливых пожилых туристов на фоне достопримечательностей. Марина Георгиевна встретила их с улыбкой.
— Какие вы молодцы, что пришли вдвоём! Вместе веселее.
— Это моя подруга Тамара Ивановна, — представила Людмила Николаевна.
— Очень приятно! Садитесь, расскажу про наши туры.
Следующий час пролетел незаметно. Марина Георгиевна показывала фотографии, рассказывала маршруты, объясняла, как всё организовано.
— У нас группы небольшие, до пятнадцати человек. Гид всегда с вами, темп неспешный, остановки частые. Учитываем, что не всем легко много ходить.
— А возраст участников какой? — спросила Тамара Ивановна.
— Разный. От пятидесяти пяти до восьмидесяти. В последней группе была дама восемьдесят четыре года. Активнее многих молодых оказалась.
— И как родственники отпускают? — не удержалась Людмила Николаевна.
— По-разному, — улыбнулась Марина Георгиевна. — Некоторые поддерживают, некоторые сопротивляются. Но знаете что? Те, кто поехал вопреки сопротивлению, возвращаются особенно счастливыми.
— Почему?
— Потому что впервые за много лет сделали что-то для себя. Почувствовали свободу.
Тамара Ивановна и Людмила Николаевна переглянулись.
— А тур в Италию когда? — спросила Людмила Николаевна.
— Через три недели. Десять дней: Рим, Флоренция, Венеция. Классический маршрут для первого раза.
— Сколько стоит?
Марина Георгиевна назвала сумму. Тамара Ивановна ахнула, но Людмила Николаевна кивнула:
— Подходит. Что нужно для оформления?
— Паспорта, визы мы делаем сами. Справка от врача о том, что можете путешествовать. И... желание увидеть мир.
— С желанием проблем нет, — сказала Людмила Николаевна. — Берите нас.
— Людка, ты уверена? — шепнула Тамара Ивановна.
— Уверена как никогда.
Глава 5
Скандал начался в тот же вечер. Первой позвонила Лена.
— Мам, соседка видела, как ты из какой-то турфирмы выходила. Это правда?
— Правда.
— И что, поехать решила?
— Решила.
— Мам, я умоляю, не делай глупостей! Подумай о нас, о внуках!
— Думаю. Именно поэтому и еду.
— Как это поэтому?
— А потому что не хочу, чтобы внуки думали, что жизнь кончается в шестьдесят. Хочу, чтобы они видели: можно жить в любом возрасте.
— Мам, но ведь это безрассудство! В твоём возрасте...
— Лен, прекрати. В моём возрасте я имею право на безрассудство. Заслужила.
Через полчаса приехал Алексей. Злой, красный.
— Мать, ты что творишь? — он даже не разделся, стоял в прихожей и кричал. — Тебя там обманут, обокрадут, бросят! Ты что, не видишь, сколько мошенников развелось?
— Вижу, — спокойно ответила Людмила Николаевна. — Но это серьёзная фирма, я проверила.
— Как проверила? В интернете посмотрела? Да там любую липу можно состряпать!
— Алёша, успокойся. Садись, чай будешь?
— Какой чай! Мать, опомнись! Ты же можешь там умереть!
— Могу. Но могу и дома умереть. И что, из-за этого не жить?
— Не жить? А что ты сорок лет делала?
— Существовала. Функционировала. А жить хочу сейчас.
Алексей сел, схватился за голову.
— Господи, что я Оксане скажу? Она и так считает тебя странной, а тут...
— А тут что? Тут твоя мать решила увидеть мир. Что в этом странного?
— Всё странно! В твоём возрасте по Италиям мотаться!
— А в каком возрасте не странно?
— В нормальном!
— Определи нормальный.
— Ну... лет до шестидесяти.
— Почему до шестидесяти?
— Потому что потом уже... ну, поздно.
— Поздно для чего?
— Для всего!
Людмила Николаевна встала, подошла к сыну, положила руку на плечо.
— Алёша, милый, а ты меня любишь?
— Конечно люблю! Поэтому и переживаю!
— Если любишь, то хочешь, чтобы я была счастлива?
— Хочу, но...
— Тогда пойми: я буду счастлива, если поеду в Италию. Впервые за много лет буду по-настоящему счастлива.
— А мы? А наши переживания?
— А что вы переживаете? Что я умру в поездке? Так я могу и дома умереть. Что потрачу деньги? Это мои деньги, я их заработала. Что опозорю семью? Чем опозорю — тем, что решила пожить для себя?
Алексей молчал, глядя в пол.
— Сынок, — мягко сказала она, — я понимаю, тебе страшно. Тебе привычно, что мама всегда рядом, всегда готова помочь. Но пойми и ты меня: я устала быть только мамой и бабушкой. Я хочу побыть просто Людмилой Николаевной. Женщиной, которая смотрит на закат в Венеции и думает о красоте, а не о том, что пора готовить ужин.
— Мам, но ведь это эгоизм...
— Эгоизм — это когда думаешь только о себе в ущерб другим. А я сорок лет думала только о других в ущерб себе. Может, пора найти золотую середину?
Алексей встал, прошёлся по комнате.
— А если я запрещу?
— Запретишь? — Людмила Николаевна усмехнулась. — А на каком основании? Я дееспособна, деньги мои, решение моё.
— Мам, ну будь благоразумной...
— Была благоразумной полжизни. Теперь хочу быть безрассудной.
Сын ушёл, хлопнув дверью. Людмила Николаевна осталась одна. Тишина квартиры показалась ей особенно звенящей. Она подошла к окну, посмотрела на двор. Та же старушка кормила голубей. Каждый день одно и то же. А завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год.
Людмила Николаевна взяла телефон, набрала номер турфирмы.
— Марина Георгиевна? Это Людмила Николаевна. Я окончательно решила — еду в Италию.
Глава 6
Следующие две недели прошли в напряжении. Дети объявили ей бойкот — не звонили, не приезжали. Зато активно обсуждали её "помешательство" с родственниками.
— Людка, твоя племянница вчера звонила, — сообщила Тамара Ивановна. — Говорит, вся родня в шоке. Тётя Аня даже сказала, что это неприлично в наши годы.
— Что именно неприлично?
— Ну... развлекаться. Мы же пенсионерки.
— И что? Пенсионеры не имеют права на развлечения?
— Имеют, конечно, но... скромные. Дача там, огород, внуки...
— Тома, а знаешь, что я поняла? Нам всю жизнь говорили, что мы должны быть скромными. Скромные девочки, скромные жёны, скромные матери, скромные бабушки. А когда же мы можем быть яркими, смелыми, дерзкими?
— Наверное, никогда, — грустно сказала Тамара Ивановна.
— Вот именно. Но я не согласна с этим "никогда". Хочу попробовать быть яркой хотя бы десять дней.
— А я боюсь, — призналась подруга. — Всю жизнь боялась, что люди подумают. А теперь тем более боюсь.
— Люди всегда что-то думают. Если будешь скромной — подумают, что серая мышь. Если яркой — что старая дура. Так уж лучше быть яркой старой дурой, чем серой мышью.
За три дня до отъезда Людмила Николаевна пошла в парикмахерскую. Попросила подстричь покороче и покрасить.
— А во что красить будем? — спросила мастер.
— В рыжий.
— В рыжий? — девушка удивилась. — Вы уверены? Это же очень ярко...
— Уверена. Хочу быть рыжей.
— Но в вашем возрасте...
— В моём возрасте я могу позволить себе любой цвет волос.
Через три часа из зеркала на неё смотрела незнакомая женщина. Короткие рыжие волосы, яркие глаза, решительное лицо. Красивая женщина. Людмила Николаевна улыбнулась своему отражению. Давно она не улыбалась себе.
Дома она долго рассматривала себя в зеркале. Рыжий цвет молодил, короткая стрижка открывала лицо. Она выглядела... живой. Впервые за много лет — живой.
Вечером позвонила Лена. Голос был ледяным.
— Мама, соседка говорит, ты волосы покрасила.
— Покрасила.
— В какой цвет?
— В рыжий.
— Господи... Мама, ты же на посмешище себя выставляешь! Рыжие волосы в твоём возрасте!
— А в каком возрасте можно иметь рыжие волосы?
— В молодом!
— Я и чувствую себя молодой.
— Мама, люди смеяться будут!
— Пусть смеются. Мне не запрещено.
— Мама, я не узнаю тебя. Ты стала какой-то... странной.
— Стала собой. Впервые за сорок лет стала собой.
— Мне не нравится эта твоя "собой".
— А мне нравится. Знаешь что, Лен, может, не будем пока общаться? До моего возвращения. А там посмотрим.
— Как посмотрим?
— А так. Если я вернусь живая и счастливая, может, ты поймёшь, что я была права. Если не поймёшь... ну что ж, значит, так тому и быть.
— Мама, ты меня шантажируешь!
— Не шантажирую. Просто ставлю границы. Впервые в жизни ставлю границы.
Глава 7
В аэропорту они встретились с группой. Пятнадцать человек, возраст от пятидесяти восьми до семидесяти шести лет. Людмила Николаевна ожидала увидеть унылых старичков, а увидела живых, энергичных людей.
— Ой, какая у вас красивая стрижка! — восхитилась женщина лет шестидесяти в ярком красном пальто. — Я Галина Петровна, из Питера. А вы?
— Людмила Николаевна, из Москвы. А это моя подруга Тамара Ивановна.
— Первый раз за границу? — спросила Галина Петровна.
— Первый, — призналась Людмила Николаевна.
— Ой, как я вас понимаю! Я в первый раз в шестьдесят два поехала. Дочь чуть не инфаркт получила. Говорила: "Мама, в твоём возрасте сидеть дома надо". А я и говорю: "Сидела сорок лет, теперь поезжу".
— И как? Жалеете?
— Ни секунды! Это лучшее, что я в жизни сделала. Сейчас уже в шестнадцатой стране. На следующий год в Индию собираюсь.
— А дочь как?
— А дочь привыкла. Теперь даже гордится: "Моя мама по всему миру ездит!"
Рядом стоял мужчина лет семидесяти, подтянутый, с военной выправкой. Полковник в отставке Виктор Иванович. Ехал в Италию в седьмой раз.
— А что, нравится так? — спросила Тамара Ивановна.
— Нравится. Каждый раз что-то новое открываю. В молодости службы было много, семья, дети. Руки не доходили до красоты. А теперь наверстываю упущенное.
— А жена?
— Жена не одобряет. Говорит, в наши годы неприлично по свету мотаться. Вот и езжу один.
— Не скучно одному?
— Не скучно. Зато свободно. Хочу — иду в музей, хочу — сижу в кафе, читаю. Никто не ворчит, что долго, что дорого, что устал.
Людмила Николаевна переглянулась с Тамарой Ивановной. Получается, они не одни такие. Получается, многие в их возрасте мечтают о свободе.
Самолёт взлетел вечером. Людмила Николаевна смотрела в иллюминатор на огни Москвы, удаляющиеся внизу. Сердце стучало от волнения. Впервые в жизни она летела так далеко. Впервые в жизни делала что-то исключительно для себя.
— Страшно? — спросила Тамара Ивановна.
— Страшно, — честно призналась Людмила Николаевна. — Но это хороший страх. Страх перед неизвестным, а не страх перед известным.
— Как это?
— А так. Всю жизнь я боялась известного: что люди скажут, что дети подумают, что муж не одобрит. А сейчас боюсь неизвестного: что меня ждёт в Италии. И этот страх... живой. В нём есть предвкушение.
Через три часа они приземлились в Риме. Ночной аэропорт, незнакомые звуки итальянской речи, тёплый воздух. Людмила Николаевна вышла из автобуса возле отеля и глубоко вдохнула. Воздух пах по-другому. Жизнь пахла по-другому.
— Красота! — вздохнула Галина Петровна. — Вот это жизнь!
— Да уж, — согласилась Людмила Николаевна. — А я думала, что жизнь — это кухня, стирка и внуки.
— Это тоже жизнь, — мудро заметил полковник Виктор Иванович. — Но не вся. Жизнь больше, чем мы думаем.
Глава 8
Первое утро в Риме Людмила Николаевна проснулась в шесть утра. Дома в это время она уже была бы на кухне, готовила бы завтрак, планировала день. А здесь она лежала в незнакомой постели, слушала незнакомые звуки за окном и думала: "Я в Риме. Я действительно в Риме!"
Тамара Ивановна ещё спала. Людмила Николаевна тихо встала, подошла к окну. Внизу была маленькая площадь, в центре — фонтан. Раннее утро, но уже кто-то сидел в кафе, пил кофе, читал газету. Никто никуда не торопился.
"Вот она, другая жизнь", — подумала она. "Жизнь, где можно просто сидеть и смотреть на фонтан".
— Людка, ты не спишь? — шепнула Тамара Ивановна.
— Не сплю. Смотрю в окно.
— И что там?
— Красота, Тома. Такая красота, что дух захватывает.
Тамара Ивановна встала, подошла к окну.
— Ой, правда красиво! А кофе-то как пахнет!
— Идём завтракать, а потом гулять по Риму.
— Идём. Людка, а знаешь что? Я всю ночь думала...
— О чём?
— О том, что мы правильно сделали. Что приехали сюда. Пусть даже дети ругаются, пусть родня осуждает. Зато мы живём.
— Живём, — согласилась Людмила Николаевна. — Наконец-то по-настоящему живём.
Завтрак в итальянском отеле оказался откровением. Кофе, которого она никогда не пила, — крепкий, ароматный. Выпечка, которую она никогда не ела, — воздушная, сладкая. И главное — никто не торопил, никто не говорил "быстрее", "давай уже", "сколько можно".
— Синьоры, — обратился к ним гид, улыбчивый итальянец Марко, — сегодня мы увидим главные достопримечательности Рима. Но помните: не торопитесь. Рим создан для неспешного созерцания.
Колизей поразил масштабом. Людмила Николаевна стояла в древнем амфитеатре и думала о том, что здесь, на этих камнях, две тысячи лет назад кипели страсти. Люди любили, ненавидели, мечтали, страдали. Как и сейчас. Как и всегда.
— Тома, — шепнула она подруге, — чувствуешь?
— Что?
— Время. Как оно течёт. Мы такие маленькие в этом потоке времени. И так глупо тратить свою малую жизнь на то, чего не хочешь.
В Ватикане они простояли час в Сикстинской капелле, задрав головы к потолку с фресками Микеланджело.
— Красота спасёт мир, — прошептала Галина Петровна из Питера.
— Уже спасает, — ответила Людмила Николаевна. — Меня уже спасла.
Вечером они сидели в траттории, ели пасту, пили вино. Людмила Николаевна не помнила, когда последний раз так смеялась. Полковник Виктор Иванович рассказывал анекдоты, Галина Петровна — истории из своих путешествий. Тамара Ивановна покраснела от вина и хохотала до слёз.
— Людка, — сказала она, — а знаешь, что я поняла?
— Что?
— Что мы дуры. Столько лет жили как дуры.
— Не дуры, — возразила Людмила Николаевна. — Просто не знали, что можно по-другому.
— А теперь знаем?
— Теперь знаем.
В номере, перед сном, Людмила Николаевна написала открытку. Не детям — им она не собиралась писать. Себе. Будущей себе.
"Людмила Николаевна из Рима шлёт привет Людмиле Николаевне из Москвы. Если ты читаешь это дома, значит, ты вернулась. Не забывай, что ты можешь быть счастливой. Не забывай, что ты имеешь право жить так, как хочешь. Не забывай этот день в октябре, когда ты поняла, что жизнь только начинается".
Глава 9
Флоренция встретила их дождём. Но даже дождь здесь был красивым — мелкий, тёплый, превращающий старые камни в зеркала.
— В дождь Флоренция особенно красива, — сказал Марко, их гид. — Она становится меланхоличной, задумчивой.
Они бродили по музеям, смотрели на шедевры Ренессанса. В галерее Уффици Людмила Николаевна долго стояла перед картиной Боттичелли "Рождение Венеры".
— Красивая, — сказала Тамара Ивановна.
— Свободная, — поправила Людмила Николаевна. — Смотри, как она стоит. Уверенно, без стыда, без извинений. Вот что значит быть собой.
— Людка, ты о картине или о себе?
— О себе. Я хочу быть как эта Венера. Не стыдиться своих желаний, не извиняться за свою жизнь.
Вечером они сидели в кафе на площади Синьории, пили кьянти, смотрели на людей. Итальянцы жили на улице — говорили, смеялись, жестикулировали. Жизнь бурлила вокруг.
— А у нас что? — задумчиво сказала Тамара Ивановна. — Дома сидим, телевизор смотрим. Изредка к соседке на чай зайдём.
— Потому что боимся, — ответила Людмила Николаевна. — Боимся, что люди осудят. Боимся, что не по возрасту. Боимся жить.
— А здесь не боимся?
— Здесь мы другие. Здесь мы туристы, а туристам многое прощается. Но главное — здесь мы поняли, что можно не бояться.
К ним подошёл официант, молодой красивый итальянец. Что-то сказал по-итальянски, улыбнулся.
— Что он сказал? — спросила Тамара Ивановна у Марко.
— Он сказал, что вы красивые женщины и что у вас счастливые глаза.
Тамара Ивановна покраснела как девчонка.
— Счастливые глаза... А давно ли нам кто-то говорил, что у нас счастливые глаза?
— Давно, — грустно сказала Людмила Николаевна. — Очень давно.
— А теперь говорят.
— Теперь говорят. Потому что они счастливые. Потому что мы счастливые.
В тот вечер Людмила Николаевна позвонила домой. Не детям — соседке, попросила проверить квартиру.
— Как дела-то? — спросила соседка. — Не раскаиваешься?
— Нет, — твёрдо сказала Людмила Николаевна. — Это лучшие дни в моей жизни.
— А дети?
— А что дети?
— Алексей приезжал, спрашивал, не звонишь ли. Сказал, что волнуются.
— Пусть волнуются. Может, поймут, что я не их собственность.
— Людка, ты изменилась. Голос у тебя другой стал.
— Стал. Я и сама другая стала.
— Лучше или хуже?
— Честнее. Себе и другим честнее.
Глава 10
Венеция стала апофеозом путешествия. Город на воде, город-мечта, город-сказка. Людмила Николаевна стояла на мостике, смотрела на канал, по которому проплывали гондолы, и думала: "Неужели это со мной происходит? Неужели я здесь?"
— Тома, щипни меня.
— Зачем?
— Хочу убедиться, что это не сон.
— Не сон, Людка. Мы в Венеции. Представляешь?
Они поплыли на гондоле. Гондольер пел арии из опер, его голос отражался от стен старинных палаццо. Людмила Николаевна закрыла глаза и подумала: "Вот оно, счастье. Вот каково оно на вкус".
— Людка, — шепнула Тамара Ивановна, — а что мы скажем дома? Как объясним, что чувствуем?
— Никак не объясним. Кто не испытал, тот не поймёт.
— А дети?
— Дети... Знаешь, Тома, я поняла одну вещь. Любить детей не значит жертвовать собой ради них. Любить детей — значит показывать им пример того, как можно жить полной жизнью.
— Думаешь, они поймут?
— Не знаю. Но я больше не буду подстраиваться под их понимание.
Вечером, в последний день путешествия, вся группа собралась на террасе отеля. Венеция лежала внизу, мерцая огнями. Марко поднял бокал:
— За вас, удивительные люди! За то, что вы не побоялись жить!
— За то, что мы поняли: возраст — это не приговор! — добавила Галина Петровна.
— За то, что красота действительно спасает мир! — сказал полковник Виктор Иванович.
— За дружбу и за новые горизонты! — сказала Тамара Ивановна.
Людмила Николаевна встала, подняла бокал:
— За право быть собой. В любом возрасте. Вопреки всему и всем.
Они пили вино, смеялись, строили планы новых путешествий. Полковник Виктор Иванович приглашал всех в круиз по Средиземному морю. Галина Петровна рассказывала про Прагу весной. Тамара Ивановна мечтала о Париже.
— А ты, Людка? — спросила она. — Куда дальше?
— Не знаю пока, — ответила Людмила Николаевна. — Но точно знаю, что дальше будет. Это путешествие — только начало.
Эпилог
Самолёт приземлился в Домодедово поздним вечером. Людмила Николаевна смотрела в иллюминатор на огни родного города и чувствовала... не грусть, не радость. Готовность. Готовность к новой жизни.
В аэропорту их встречали родственники. Тамару Ивановну — сын с невесткой. Других участников группы — дети, внуки. Людмилу Николаевну не встречал никто.
— Людка, — расстроилась Тамара Ивановна, — они же знали, что ты прилетаешь!
— Знали, — спокойно сказала Людмила Николаевна. — Но встречать меня — это признать, что я была права. А они к этому не готовы.
— И что будешь делать?
— Жить. Так, как хочу. Так, как поняла, что можно.
Домой она добралась на такси. Квартира встретила её тишиной и пылью. Но это была не та тоскливая тишина, что была раньше. Это была тишина, полная возможностей.
Она разложила вещи, развесила по стенам фотографии из поездки. Венеция на восходе. Тамара Ивановна на фоне Колизея. Она сама, рыжеволосая и счастливая, в флорентийском кафе.
Утром позвонила Лена.
— Мама, ты приехала?
— Приехала.
— Как дела? Здоровье в порядке?
— В полном порядке. Никогда не чувствовала себя лучше.
— Мама, мы с Алёшкой думали... может, встретимся? Поговорим?
— Конечно. Приезжайте. Расскажу вам об Италии.
— Нет, мама, не об Италии. О наших отношениях. О том, что произошло.
— Хорошо. Поговорим и об этом.
Дети приехали вечером. Оба выглядели смущёнными, неуверенными. Алексей то и дело поглядывал на её новые фотографии. Лена разглядывала её причёску.
— Мам, ты... хорошо выглядишь, — неуверенно сказала она.
— Спасибо. Я хорошо себя чувствую.
— Мама, — сказал Алексей, — мы хотим извиниться. За то, что говорили. За то, что не поддержали.
— Не надо извиняться, — мягко сказала Людмила Николаевна. — Вы поступали так, как считали правильным.
— Но мы были неправы, — настаивала Лена. — Видно же, что поездка пошла тебе на пользу.
— Пошла. Но дело не в поездке. Дело в том, что я поняла: могу жить для себя. И имею на это право.
— Мам, а как же мы? — спросил Алексей. — Как же семья?
— А что с вами? Вы взрослые люди, у вас свои семьи, свои дети. Почему вы считаете, что я должна жить только для вас?
— Не только для нас, но... мы же родные люди.
— Родные, — согласилась Людмила Николаевна. — Но родство не означает собственность. Я вас люблю, но я не ваша собственность.
Дети молчали.
— Понимаете, — продолжила она, — я много лет жила так, как от меня ожидали. Была хорошей женой, хорошей матерью, хорошей бабушкой. Но я перестала быть хорошей для себя. И поняла: если я не буду хорошей для себя, то в конце концов перестану быть хорошей для всех.
— Как это? — не поняла Лена.
— А так. Неудовлетворённый, несчастный человек не может сделать счастливыми других. Злость, обида, чувство жертвенности — всё это отравляет отношения. А счастливый человек дарит счастье просто тем, что он рядом.
— Мам, — тихо сказал Алексей, — а что теперь будет?
— Теперь будет по-другому. Я буду жить так, как хочу. Буду путешествовать, встречаться с друзьями, заниматься тем, что мне интересно. И если вы захотите быть частью этой жизни — добро пожаловать. Если нет... что ж, тоже ваше право.
— А квартира? — спросила Лена. — Переезд к Алёше?
— Квартира остаётся моей. Жить я буду здесь. А если понадобится помощь — обращусь к сиделке.
— Мам, но мы же готовы помогать!
— Готовы помогать или готовы контролировать? — спросила Людмила Николаевна.
— Мам, мы правда испугались, — сказал Алексей, — нам показалось, что ты как будто… отдалилась. Стала чужой.
— Я не отдалилась, Алёша. Я просто наконец-то стала собой. Я не исчезла — я вернулась. Та, которой когда-то была до семьи, до бесконечных «надо», до стирки, уроков, борщей и бессонных ночей. Просто вы её не знали. А теперь познакомьтесь: я — Людмила Николаевна. Мне шестьдесят восемь, я люблю рыжий цвет волос, итальянский кофе, шумные площади, запах флорентийского дождя и свободу.
— Мы… просто не ожидали, — сказала Лена, — что ты захочешь вот так всё изменить.
— Я тоже не ожидала. Но теперь не могу иначе. Я прожила жизнь, в которой было много любви, но очень мало меня. И я не хочу, чтобы мои внуки смотрели на меня как на усталую, обиженную старушку. Я хочу, чтобы они запомнили меня счастливой. Настоящей. Живой.
Повисло молчание. Секунды тянулись, как капли воды по стеклу. Потом Алексей встал и вдруг обнял её.
— Прости, мам. Мы… не понимали.
Людмила Николаевна обняла сына в ответ. Ей казалось, что обнимает не взрослого мужчину, а того самого мальчика, который когда-то приносил ей рисунки с кривыми домиками и подписями «маме от Лёши».
— Я вас не осуждаю, — тихо сказала она. — Я просто выбрала себя. И знаете, что самое странное? Мне страшно. Но впервые этот страх — правильный. Это страх от жизни, а не от её отсутствия.
Лена села рядом.
— Мам, а можно нам тогда тоже научиться? Жить как ты? Без страха?
— Можно, — улыбнулась Людмила Николаевна. — Но предупреждаю: потом назад дороги нет. Придётся быть честными с собой. А это, поверьте, сложнее, чем покрасить волосы в рыжий.
Они посмеялись. Лёгкий, освобождающий смех. И в нём не было упрёков, тревоги, обиды — только что-то новое. Как первый вдох после долгого молчания.
А через две недели Людмила Николаевна снова сдавала документы в турфирме. На сей раз — на весеннюю поездку по Франции. Тамара Ивановна уже выбрала себе модную сумку и записалась на курсы разговорного французского. Галина Петровна из Питера собирала компанию в Норвегию. А полковник Виктор Иванович прислал открытку из Барселоны с надписью: «Рыжая — это ваше. Не сдавайтесь».
Людмила Николаевна смотрела на свой чемодан и впервые за долгое время не думала, что нужно что-то для кого-то «доложить». Все, что нужно, — у неё с собой. Это — она сама. И её право. Право на счастье.