Октябрьский ветер гонял опавшие листья по кладбищенским дорожкам. Василий шел медленно, опираясь на трость — осколок в бедре давал о себе знать при каждом шаге. Под мышкой он неловко держал букет астр, перевязанный выцветшей лентой. Форма сидела на нем мешковато — за четыре года войны он сильно исхудал.
Могилу он нашел не сразу. Кладбище разрослось, появились новые ряды, а старые заросли бурьяном. Наконец, в дальнем углу, под старой рябиной он увидел скромный холмик с простым деревянным крестом. Надпись почти стерлась, но он и так знал, что здесь покоится его Анфиса.
— Ну, здравствуй, — тихо произнес Василий, опускаясь на колени и морщась от боли в ноге. — Вот и вернулся я. Как обещал.
Он положил цветы на могилу и долго сидел молча, глядя на фотографию в простой рамке. С неё смотрела молодая женщина с косой, уложенной вокруг головы, и легкой улыбкой на губах.
— Сорок пятый уже, представляешь? Победили мы, Фиса. Дошли до Берлина, как я и говорил. Только вот тебя рядом нет... — голос его дрогнул.
Василий достал из внутреннего кармана потрепанную фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток.
— Помнишь, как ты ругалась, когда я выпивал? «Вася, опять сивухой дышишь!» — передразнил он и улыбнулся сквозь слезы. — А сейчас бы, небось, не ругалась. Сказала бы: «За Победу можно».
Он снова отхлебнул и закрыл фляжку.
— Знаешь, я ведь письма тебе писал. Каждую неделю. Потом мне вернули их все разом, с пометкой «адресат выбыл». Так я и узнал... А ведь обещал вернуться и увезти тебя в Крым. Помнишь, как мечтали? Домик у моря, виноград на шпалерах...
Ветер усилился, и Василий поднял воротник шинели.
— Танечка-то наша как? Выросла, поди? Шесть лет ей уже...
Он замолчал, прислушиваясь. За спиной послышались шаги.
— Дядя, вы кто? — раздался детский голос.
Василий обернулся. Перед ним стояла девочка лет шести, в стареньком пальтишке и красной вязаной шапке, из-под которой выбивались русые косички.
— Танюша? — выдохнул он, не веря своим глазам.
Девочка нахмурилась.
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
Василий смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Она была точной копией Анфисы — те же глаза, тот же упрямый подбородок.
— Я... я твой папа, Танечка, — наконец произнес он.
— Неправда! — девочка отступила на шаг. — Мой папа на войне погиб. Бабушка сказала.
— Бабушка? — переспросил Василий. — Марья Степановна жива?
— Конечно жива! — удивилась девочка. — Она дома, пироги печет. А я к маме пришла.
Василий почувствовал, как земля уходит из-под ног. К маме? Но ведь...
— Таня! Танюша! — послышался женский голос, и из-за деревьев показалась женщина средних лет. — Сколько раз говорила, не убегай... — она осеклась, увидев Василия. — Господи, Вася?!
Василий медленно поднялся, опираясь на трость.
— Анфиса? Ты... ты жива?
Женщина подбежала к нему и крепко обняла.
— Живая я, живая! А ты где пропадал? Мы ж тебя похоронили давно! Похоронка пришла еще в сорок втором...
— Какая похоронка? — Василий отстранился, глядя ей в лицо. — Я в плену был, потом в госпитале... А мне вернули письма с пометкой, что ты... что тебя нет.
— Так это когда мы эвакуировались! — всплеснула руками Анфиса. — Деревню-то нашу немцы сожгли дотла, никого не осталось. А мы с мамой и Танюшкой в Сибирь уехали. Вернулись только прошлой осенью.
— А чья тогда могила? — Василий кивнул на холмик.
— Так Нюрки Кузнецовой, соседки нашей. Она от тифа померла, когда мы уже уезжали. Мама её и похоронила, больше некому было.
Василий смотрел на крест, не в силах поверить. Четыре года он жил с мыслью, что Анфисы нет, что он потерял её навсегда. А она стояла перед ним — немного постаревшая, с морщинками у глаз, но такая родная, такая живая.
— Дядя, так вы правда мой папа? — Таня дергала его за рукав.
Василий присел перед дочерью, с трудом сдерживая слезы.
— Правда, доченька. Прости, что так долго не было меня рядом.
Таня смотрела на него серьезно, будто оценивая. Потом вдруг улыбнулась — точь-в-точь как Анфиса на фотографии.
— А у вас конфеты есть? Папы всегда детям конфеты приносят.
Василий рассмеялся сквозь слезы.
— Есть, малышка. Держи, — он достал из кармана помятую шоколадку, которую берег на особый случай. Более особого и представить было нельзя.
Анфиса вдруг опустилась на колени рядом с могилой.
— Спасибо тебе, Нюра, — тихо сказала она. — Если бы не ты, не нашел бы нас Вася. Прости, что редко навещаю.
Василий положил руку ей на плечо.
— Пойдем домой, Фиса. Хватит нам с тобой на кладбищах встречаться.
Она поднялась, отряхнула колени и взяла его под руку. Таня, уже развернувшая шоколадку, шла впереди, пританцовывая.
— Знаешь, Вась, — тихо сказала Анфиса, — я ведь каждый день молилась, чтобы похоронка ошибкой оказалась. Каждый божий день.
— А я каждый день просил Бога, чтобы ты меня дождалась, — ответил Василий. — Даже когда думал, что тебя нет, все равно просил.
— И дождалась, — улыбнулась она. — Мама-то как обрадуется! Она всё говорила: «Чует моё сердце, жив наш Василий». А я не верила...
Они медленно шли по кладбищенской аллее. Ветер стих, и сквозь тучи пробились лучи осеннего солнца.
— Фиса, — вдруг остановился Василий. — А помнишь, мы о Крыме мечтали? Домик у моря?
— Помню, конечно, — она прижалась к его плечу. — Только какой теперь Крым? Страну поднимать надо, всё разрушено.
— Поднимем, — уверенно сказал он. — А потом всё равно поедем. Обещаю тебе.
Таня, услышав их разговор, подбежала и дернула отца за полу шинели.
— Пап, а что такое Крым? Это далеко?
— Далеко, доченька, — Василий погладил её по голове. — Но мы обязательно туда поедем. Там море, горы и очень много солнца.
— А там мороженое есть? — деловито уточнила Таня.
Василий с Анфисой переглянулись и рассмеялись.
— Будет тебе мороженое, — пообещал Василий. — Самое вкусное на свете.
Они вышли за ворота кладбища и направились к деревне, крыши которой виднелись вдалеке. Василий шел медленно, опираясь на трость, но ему казалось, что он летит. Война закончилась. Настоящая война — и та, что четыре года шла на фронтах, и та, что все эти годы разрывала его сердце. Он вернулся с войны и пошел к её могиле... чтобы обрести жизнь.