Я помню тот миг, как вспышку — когда на экране старенького «Элизаба» впервые мелькнула тщедушная девчонка с короткой стрижкой и сосредоточенным взглядом фигуристки-перфекционистки. Тогда, в бурных девяностых, я был обыкновенным пацаном, коверкавшим коньки во дворе, и не запомнил её имени. Лишь забил в память: «та, что хочет вырваться из льда». Прошёл десяток лет, я сменил кассетную озвучку на стриминги, но та же девушка уже мерцала передо мной с новой, актёрской фамилией на титрах.
Ещё вчера она отмеряла круги по катку под материнский свисток «давай-давай», а сегодня заглатывает дым «папиросы» прямо на кинопробе у Сергея Соловьёва. За кадром тогда никто не знал, что Мария Аниканова обучена держать не только линию ребра, но и собственную нервную систему словно подтянутую струну. Когда ты растёшь дочкой врача сборной СССР и первой одиночницы страны, тебе прописывают не витамины, а железную дисциплину. С трёх лет — лёд, дробь лезвий, свисток, снова лёд.
Обычно в таких историях герой либо ломается, либо берёт олимпийское золото. Мария нашла третий выход: молча свернула к киностудии и заглянула в камеру так, будто та была очередным судейским оком. В 16 она уже закрывала школьный дневник, чтобы не видеть пропуски, в 18 — мотала петли на съёмках «Дома под звёздным небом». А я, честно, заворожён: как можно так радикально скрутить траекторию жизни, не потеряв баланса?
Секрет Марии оказался прост до болезненности: страх. Тот самый, что гнездится под кожей любого подростка с завышенной планкой. Буллинг в раздевалке, зеркала, которые отражают не идеал, а прыщи и угловатость. Представьте себе: маленькая фигуристка с нервами напоказ, нервно просчитывающая каждый жест, чтобы не дай бог ни один старший парень не ткнул пальцем в «некрасивую». Сегодня диагносты бы выдали ей целый пакет ярлыков — аутизм, тревожность, социофобия. Тогда за неё говорили только красные ладони и сжатые плечи.
И вот кульминация детских кошмаров — переходный возраст. В 14 она решает: дальше так нельзя. Девочка ставит себе программу-максимум: заговорить первой, поднять глаза, не стушеваться перед «раскрепощёнными» одноклассницами. Говорит через силу, словно рвёт липкую плёнку тишины. Этот трамплин, как выяснилось, выпрыгивает её в самое хаотичное российское кино конца века. Там нет ледяных дорнитов Тарасовой, но полей хватает: мало снимешь — выпадешь, мало сыграешь — не заметят.
Соловьёв, заметив во ВГИКе, каким-то внутренним радаром уловил спортивный азарт Маши. Он тянет её в актёрскую стихию, обещая груз ответственности вместо медалей. А для неё это манна: наконец-то снова ежедневные тренировки, только уже не тулупы, а сценические этюды. Страх и перфекционизм превращаются здесь в топливо.
Перевод во «Щуку» становится логичным — там пахнет потом репетиций, а не богемными кулуарами. «Я привыкла быть занятой 24/7», — бросает она сухую исповедь в интервью. Ловлю себя на мысли: многие из нас готовы ныть о перегрузе, но на деле жаждут именно его — чтобы не слышать внутреннего звона тревоги.
Кстати, вы замечали, как люди, вынырнувшие из профессионального спорта, держатся за расписание, словно за спасательный круг? Я видел это в тренажёрке, в офисах, даже на кухне: бывший пловец ровняет баночки по размеру, экс-бегун считает шаги до микроволновки. А Мария — тащит в актёрство тот же метроном. И именно поэтому у неё получится прожить сразу несколько жизней в одной.
Но не спешите думать, что дальше будет сухая дорожка успеха. В киношные залы войдут — и выйдут — двое фигуристов: сначала Евгений Платов с кольцом на безымянном (зависть половины катка), потом Илья Кулик с олимпийским золотом. А между этими поворотами — тонкие трещины браков, реплики под деревянной сценой «Современника», первые крупные роли в сериалах, где российская глянцевая мелодрама только училась быть бешеной.
О каждом из этих витков — и о том, что заставило её однажды собрать чемодан в Штатах, повернуться спиной к «жаркому льду» и уехать, — расскажу честно, без фанфар и чёрной подводки. Потому что, право слово, мне интереснее не медиа-миф, а внутренний маятник человека, который боится тишины больше, чем тяжёлой тренировки.
Вообще, удивительно, как легко меняется маршрут жизни женщины, когда в неё врезается мужчина с чемоданом амбиций. Особенно если он красив, харизматичен и только что сорвал Олимпиаду в Нагано.
Мария уехала в Америку не по контракту — по любви. Говорят, в Штатах она будто растворилась: помогала Кулику ставить номера, пробовала снова зацепиться за лёд, но каток уже стал чужим. Она не жаловалась. Просто ощущала — всё это не её. Ненастоящее. Внутри копилась тоска по сцене, по ролям, где можно было кричать, реветь, перевоплощаться, а не улыбаться перед зеркалом катка в образе «успешной спутницы чемпиона».
И однажды Кулик попросил её уехать.
Такая простая формулировка — «собирай вещи» — но за ней, уверен, стояло куда больше. В те времена уже шептались, что Кулик слишком часто пересекался с Екатериной Гордеевой. А потом и вовсе стало понятно: пересечения эти были не только на льду.
Мария не устраивала сцен, не жгла мостов. Просто села в самолёт. И вернулась туда, где её ждали не аплодисменты после поддержки, а реплики, репетиции, партнёр по мизансцене. В театр. Домой.
Можно было бы сказать — «она пережила предательство». Но мне ближе другое слово: «перестала молчать». Иногда ведь больная честность другого — это не нож в спину, а толчок вперёд. С Куликом не сложилось. Оказалось, что любовь — это ещё не повод для отмены себя.
Впрочем, даже когда жизнь снова наладилась, и на горизонте появился актёр Андрей Сипин, не всё пошло гладко. Он сделал ей предложение почти сразу после спектакля, в котором они едва перекинулись словами. И Аниканова — уже обожжённая — отреагировала в духе хорошего русского анекдота: «Поезжай к папе на дачу, он у нас главный по благословениям».
Папа — тот самый врач сборной, строгий и честный — одобрил. Началась новая глава.
А вот детей Мария ждала шесть лет. Это был период, в котором женщины часто сдаются, рушат браки, ломают себя об гормоны и диагнозы. А она — ждала. И в 37 родила Аглаю. Имя, будто вырезанное из чеканки.
Аглаша стала её отдельной вселенной. Мария говорит: «Не было жизни до». Не драматично, а как истина. Она была той самой мамой, которая названивает педиатру из-за каждого прыщика. И девочка ей досталась в ответ — спокойная, как утро после грозы.
Но и тут жизнь не оставила её без кульминаций. Через полтора года после рождения дочери муж снова собрался говорить. И снова — без лжи. Андрей признался, что полюбил другую.
И знаете, это тот редкий случай, когда ты слышишь про расставание — и не жалеешь. Потому что Мария говорила об этом с уважением. Не к себе даже — к нему. За честность. За то, что не стал жить в двух параллелях. За то, что остался лучшим отцом, а не бывшим мужем в тени.
Вот тут я, признаюсь, завис. Ведь обычно такие истории заканчиваются на минорной ноте. Но у Марии — нет. Она выруливает. Не за счёт нового мужчины, не благодаря романам. А потому что у неё есть дочь, студенты, сцена. У неё — жизнь. Не по чужому сценарию, не по заученной партитуре.
«Я не готова худеть и носить мини-юбки ради того, чтобы кого-то встретить», — говорит она с той полуулыбкой, которую понимают только женщины, прошедшие сквозь костры. «Если возьмут такой, какая есть — рассмотрим предложение». И эта фраза звучит как вызов миру, но уже без обиды. Без мольбы.
Пока же у неё 22 студента и ещё 20 заочников. Иронично? Может быть. Но зато есть в кого влюбляться — хотя бы творчески.
Хочешь — верь, хочешь — нет, но именно такой финал кажется мне правильным. Без бурных оваций, без титров с фанфарами. Просто женщина, которая всё пережила, всё поняла и никому ничего больше не доказывает.