— Ты что, серьёзно думаешь, что я это украла? — Лариса вскинула руки, её голос дрожал от возмущения, а глаза метали искры. — Света, я тридцать лет на этом рынке, меня каждая собака знает! И ты вот так, при всех, в мой день рождения?!
Светлана, стоя за прилавком с соленьями, только поджала губы. Её аккуратно уложенные волосы, заколотые шпильками, блестели под лампами рыночного павильона. Она скрестила руки на груди, словно защищаясь от Ларисиного гнева.
— Лариса, не кричи, люди смотрят. Я тебе по-хорошему говорю: деньги из кассы пропали. Пять тысяч! И ты вчера последняя у кассы крутилась.
— Крутилась! — Лариса хлопнула ладонью по деревянному прилавку, отчего пара огурцов скатилась на пол. — Я товар раскладывала, как всегда! Ты же знаешь, я до копейки всё считаю!
Покупатели, толпившиеся у соседних прилавков, начали оборачиваться. Кто-то шептался, кто-то просто пялился, будто ждал, что сейчас начнётся настоящее представление. Лариса, в своём ярко-зелёном платье, которое она специально надела к пятидесятипятилетию, чувствовала себя, как на сцене. Только вместо аплодисментов — любопытные взгляды и осуждение.
— Свет, ты меня знаешь, — голос Ларисы стал тише, но всё ещё дрожал. — Я бы никогда чужое не взяла. Никогда.
Светлана отвела взгляд, будто ей было неловко, но тут же выпрямилась и твёрдо сказала:
— А кто тогда? Я? Или Нинка? Или, может, баба Маша, которая в обед домой ушла? Ларис, ты вчера вечером кассу закрывала. Я утром открываю — пусто. Пять тысяч как корова языком слизала.
Лариса открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам. День рождения, который она планировала отметить скромно, но весело — с подругами, тортом и бутылкой домашнего вина, — превращался в кошмар. Она посмотрела на Светлану, с которой делила прилавок уже десять лет, и не могла поверить, что та вот так, без доказательств, обвиняет её в воровстве.
— Света, — Лариса сделала шаг ближе, её голос стал почти умоляющим, — давай разберёмся. Может, ты ошиблась? Может, деньги куда-то завалялись?
— Завалялись! — Светлана фыркнула, но в её глазах мелькнула неуверенность. — Я три раза кассу пересчитала. Нету. И не надо мне тут глаза отводить.
Лариса сжала кулаки. Ей хотелось кричать, доказывать, но она понимала, что чем громче она будет, тем хуже. Рынок — место, где слухи разносятся быстрее ветра. Если сейчас не замять, к вечеру весь город будет обсуждать, как Лариса украла деньги из кассы.
— Хорошо, — сказала она, стараясь держать себя в руках. — Давай после смены всё проверим. Вместе. Если я виновата, я… — она запнулась, — я сама уйду. Но я не брала, Света. Клянусь.
Светлана только кивнула, но в её взгляде не было доверия. Лариса развернулась и пошла к своему углу прилавка, где стояли банки с маринованными помидорами и квашеной капустой. Руки дрожали, когда она поправляла ценники. Покупатели подходили, что-то спрашивали, но она отвечала на автомате, едва сдерживая слёзы. В голове крутился один вопрос: кто мог взять деньги? И почему Светлана так легко поверила, что это она?
К обеду рынок загудел, как улей. Покупатели сновали между рядами, продавцы перекрикивались, предлагая товар. Лариса старалась держаться как обычно, улыбалась, шутила с постоянными клиентами, но внутри всё кипело. Она то и дело ловила на себе взгляд Светланы, которая, казалось, следила за каждым её движением. Нина, их третья напарница, молчала, но было видно, что ей не по себе. Она то и дело поправляла свои очки и отводила глаза, когда Лариса пыталась с ней заговорить.
— Нин, ты хоть скажи, ты тоже думаешь, что я воровка? — не выдержала Лариса, когда они остались вдвоём у прилавка.
Нина замялась, её худые пальцы теребили край фартука.
— Ларис, я не знаю. Я вчера ушла раньше, ты же видела. Но Светка… она уверена. Говорит, что ты вечером долго с кассой возилась.
— Возилась! — Лариса чуть не задохнулась от возмущения. — Я банки переставляла, потому что ты их криво поставила, а кассу закрыла, как всегда! Нина, ты же меня знаешь!
— Знаю, — Нина вздохнула, — но Светка… она такая, если вцепилась, не отпустит. Ты же её характер знаешь.
Лариса только кивнула. Да, Светкин характер она знала. Светлана всегда была заводилой: громкая, уверенная, с острым языком. На рынке её уважали, побаивались, но и любили за умение разрулить любой конфликт с покупателями. Но сейчас этот характер обернулся против Ларисы.
К вечеру, когда рынок начал пустеть, Лариса чувствовала себя выжатой, как лимон. Она мечтала только об одном — уйти домой, закрыть дверь и забыть этот день. Но Светлана, закончив с последним покупателем, повернулась к ней.
— Ну что, Ларис, давай кассу смотреть? Или ты уже всё придумала?
Лариса сглотнула ком в горле. Ей хотелось сказать что-то резкое, но она сдержалась.
— Давай. Только Нину позови, чтобы всё по-честному.
Нина, услышав своё имя, подошла ближе. Её лицо было напряжённым, будто она боялась, что её тоже втянут в разборки. Они втроём склонились над старым металлическим ящиком, где хранились деньги. Светлана открыла замок, вынула пачку купюр и начала пересчитывать, громко называя суммы.
— Тысяча… две… три с половиной… — Она замолчала, глядя на Ларису. — Пять тысяч нет. Как и утром.
Лариса почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на деньги, на Светланины руки, и не могла поверить. Она точно помнила, как вчера вечером всё сложила, проверила, закрыла ящик. Ошибки быть не могло.
— Свет, я не брала, — тихо сказала она. — Может, кто-то другой…
— Кто? — Светлана резко подняла голову. — Назови имя. Кто, Ларис? Нина? Я? Или привидение?
— Я не знаю! — Лариса почти кричала. — Но не я!
Нина кашлянула, будто хотела что-то сказать, но тут же замолчала. Лариса заметила, как она нервно теребит ручку сумки. Что-то в её поведении было странным, но Лариса была слишком расстроена, чтобы заострить на этом внимание.
— Ладно, — Светлана хлопнула ящиком. — Завтра утром с хозяином говорить буду. Он разберётся.
Лариса почувствовала холод в груди. Хозяин рынка, Иван Петрович, был человеком строгим. Если Светлана расскажет ему про пропажу, он не будет разбираться, кто прав, кто виноват. Уволит и всё. А для Ларисы рынок был не просто работой — это была её жизнь. Она здесь с молодости, знала каждого продавца, каждого постоянного покупателя. Уйти с рынка — всё равно что потерять дом.
Она вернулась домой пешком, хотя обычно ездила на автобусе. Хотелось пройтись, проветрить голову. Дома её ждала дочка, Катя, которая уже накрыла стол для скромного праздника. Торт, пара бутылок вина, салаты — всё, как Лариса любила. Но глядя на свечи и цветы, она едва сдержала слёзы.
— Мам, ты чего? — Катя, заметив её состояние, подскочила с дивана. — Что случилось?
Лариса махнула рукой, пытаясь улыбнуться.
— Ничего, Кать. Просто день тяжёлый.
— Да какой тяжёлый? У тебя день рождения! — Катя обняла её. — Рассказывай, что стряслось?
Лариса вздохнула и рассказала всё: про Светланино обвинение, про кассу, про взгляды Нины. Катя слушала, хмурясь, а потом хлопнула ладонью по столу.
— Мам, это не дело! Ты же не виновата! Надо разбираться. Может, к Ивану Петровичу самой пойти?
— Нет, — Лариса покачала головой. — Если я пойду, подумают, что я оправдываюсь. А я не виновата. Пусть Светка идёт, пусть доказывает.
Но внутри она не была так уверена. Ночью она почти не спала, ворочалась, вспоминая вчерашний вечер. Она точно закрыла кассу, точно пересчитала деньги. Но что-то в её памяти ускользало, какая-то мелочь. Может, она отвлеклась? Может, кто-то был рядом?
Утром рынок встретил её привычным гулом. Лариса надела своё лучшее платье, чтобы не показывать слабости, но внутри всё сжималось. Светлана уже была на месте, о чём-то шепталась с Ниной. Увидев Ларису, обе замолчали.
— Доброе утро, — сказала Лариса, стараясь говорить ровно.
— Доброе, — буркнула Светлана, не глядя на неё.
Нина что-то пробормотала и отвернулась. Лариса заметила, что она сегодня одета как-то иначе — новый шарфик, яркий, дорогой. Откуда у Нины, которая вечно жаловалась на нехватку денег, такой шарфик? Но мысль мелькнула и пропала — не до того было.
К полудню появился Иван Петрович. Его тяжёлая походка и суровый взгляд не предвещали ничего хорошего. Он подошёл к прилавку, кивнул Светлане.
— Рассказывай.
Светлана выпрямилась, будто генерал перед боем.
— Иван Петрович, вчера вечером кассу закрывала Лариса. Утром я открываю — пять тысяч пропало. Я всё проверила, три раза пересчитала. Больше некому.
Лариса почувствовала, как кровь стучит в висках. Она шагнула вперёд.
— Иван Петрович, я ничего не брала. Я кассу закрыла, как всегда. Если хотите, давайте записи с камер посмотрим.
Иван Петрович нахмурился. Камеры на рынке были, но старые, и никто толком не знал, работают ли они. Он посмотрел на Ларису, потом на Светлану.
— Камеры? — Он хмыкнул. — Лариса, ты же знаешь, они больше для вида. Но если ты так уверена, давай посмотрим.
Лариса кивнула, хотя внутри всё похолодело. Она не была уверена, что камеры что-то покажут, но это был её единственный шанс. Иван Петрович махнул рукой, и они втроём — он, Лариса и Светлана — пошли в подсобку, где стоял старый монитор.
Нина осталась за прилавком, но Лариса заметила, как она побледнела. В подсобке Иван Петрович включил компьютер, покопался в записях. Камера над кассой действительно работала, хоть и снимала с плохим качеством. Они начали просматривать вчерашний вечер.
Вот Лариса раскладывает банки, вот закрывает кассу, пересчитывает деньги. Всё как обычно. Она уходит, свет гаснет. Но через несколько минут в кадре появляется тень. Кто-то подходит к кассе, открывает ящик. Лица не видно, но фигура худощавая, в знакомом пальто. Лариса замерла.
— Это же… — начала она, но замолчала.
Иван Петрович прищурился, вглядываясь в экран.
— Нина? — сказал он, будто сам не верил.
Светлана ахнула. Лариса почувствовала, как её колени слабеют. Она посмотрела на Светлану, которая теперь выглядела так, будто её ударили.
— Нина? — переспросила Светлана. — Но… она же…
— Позови её, — коротко сказал Иван Петрович.
Светлана выбежала из подсобки. Через минуту она вернулась с Ниной, которая выглядела так, будто готова провалиться сквозь землю. Её новый шарфик теперь казался Ларисе не просто подозрительным — он кричал о её вине.
— Нина, — Иван Петрович говорил медленно, но его голос был тяжёлым, как молот. — Объясняй.
Нина заплакала. Её очки запотели, она сняла их, вытирая слёзы.
— Я… я не хотела… У меня долг, за квартиру… Я думала, никто не заметит…
Лариса смотрела на неё и не могла поверить. Нина, тихая, незаметная Нина, которая всегда держалась в стороне, оказалась воровкой. А она, Лариса, чуть не потеряла всё из-за её поступка.
— Нина, — Лариса покачала головой, — почему ты молчала? Почему дала Светке меня обвинять?
— Я боялась, — Нина всхлипнула. — Думала, никто не узнает…
Иван Петрович встал.
— Нина, собирайся. Ты уволена. Деньги вернёшь до копейки. А ты, Светлана, — он повернулся к ней, — в следующий раз думай, прежде чем людей обвинять.
Светлана покраснела, но ничего не сказала. Лариса вышла из подсобки, чувствуя, как с плеч свалилась гора. Она вернулась к прилавку, начала раскладывать товар, но мысли были далеко. Ей было не столько обидно, сколько горько. Светлана, с которой они столько лет делили и радости, и трудности, так легко поверила в её вину.
К вечеру Светлана подошла к ней. Её лицо было усталым, глаза красными.
— Ларис, прости, — тихо сказала она. — Я… я не должна была. Просто деньги пропали, а ты последняя была…
— Свет, — Лариса посмотрела ей в глаза, — ты меня знаешь тридцать лет. Тридцать. И ты поверила, что я воровка?
Светлана опустила голову.
— Я ошиблась. Прости.
Лариса кивнула, но внутри что-то надломилось. Она простила, но доверие уже не вернёшь. Они продолжили работать вместе, но теперь между ними была стена. Нину заменила новая продавщица, молодая, бойкая, но Лариса держалась с ней настороженно. Рынок остался тем же — шумным, живым, родным. Но для Ларисы он уже не был домом. Она начала задумываться о переменах. Может, открыть своё дело? Может, уйти в другое место?
Через несколько месяцев она решилась. Уволилась с рынка, взяла кредит и открыла маленький магазинчик с домашними соленьями. Катя помогала с рекламой, и дела пошли в гору. Светлана заходила пару раз, покупала помидоры, пыталась заговорить, но Лариса отвечала вежливо, но коротко. Прошлое осталось позади. А впереди была новая жизнь — её собственная, честная, заработанная трудом.