Лезвие её ножа было холодным, как лёд на январской реке. Я чувствовал, как оно скользит по контуру моего лица, но не было ни боли, ни крови. Только глухое, отстранённое ощущение, будто я — не я, а кусок дерева, с которого умелый мастер снимает тонкую стружку.
— Не дергайся, милок, — прошамкала Марфа, местная ведьма, или, как она себя называвала, «лицеправка». — Рука у меня твёрдая, но узор судьбы — вещь тонкая. Испортить можно.
Я лежал на столе в её душной, пахнущей сухими травами и воском избе. Я пришёл сюда добровольно. Сам. Потому что завтра была моя свадьба. А в нашей деревне Ликино был обычай. Древний, как сами эти леса. На любое важное событие — свадьбу, похороны, крестины — нельзя было идти со своим лицом. Сглазят. Испортят. Наведут порчу. Чтобы уберечься, нужно было «одолжить» другое.
Марфа была единственной, кто умел это делать.
Она закончила надрез у подбородка. А потом взяла мои щёки своими сухими, похожими на птичьи лапки, пальцами и медленно, очень аккуратно, начала стягивать кожу с моего лица. Она отходила легко, беззвучно, как маска из мокрой бумаги. Я смотрел в потолок, на почерневшие от времени балки, и чувствовал, как теряю себя. Буквально.
Она положила мою кожу, моё лицо, в большую стеклянную банку с какой-то мутной жидкостью. Оно плавало там, расправившись, и смотрело на меня моими же пустыми глазами. А на моём черепе осталась лишь тонкая плёнка мышц, обтягивающая кости. Безликое, красное ничто.
— Хорошее у тебя лицо, Даниил, — сказала Марфа, разглядывая его в банке. — Крепкое. Доброе. Такое многим по нраву придётся.
Она достала другую банку. В ней плавало другое лицо. Мужское, постарше моего, с тонкими, аристократическими чертами и печальной улыбкой.
— А это — покойного учителя нашего, Семёна Игнатьевича. На прошлой неделе преставился. Хороший был человек, тихий. Лицо у него спокойное, не сглазят. Поносишь денёк, вернёшь.
Она приложила холодную, влажную кожу к моему черепу. Она мгновенно прилипла, прижилась. Я почувствовал, как чужие мышцы подключаются к моим нервам. Я подошёл к зеркалу. На меня смотрел незнакомый мужчина. Я попробовал улыбнуться. Чужие губы послушно растянулись в печальной усмешке учителя.
Я женился в чужом лице.
Моя Катерина, моя невеста, знала об обычае. Но я видел, как она вздрагивала, когда я целовал её губами мертвеца. Я видел, как она ищет в чужих глазах меня, настоящего. Весь праздник прошёл как в тумане. Я улыбался, принимал поздравления, пил вино, но чувствовал себя куклой, марионеткой. Моё настоящее лицо плавало в банке в избе у ведьмы.
На следующее утро, едва дождавшись рассвета, я побежал к Марфе.
— Всё, свадьба прошла. Возвращай моё лицо.
Ведьма сидела у печи и мешала в котелке какое-то варево. Она посмотрела на меня и нехорошо усмехнулась.
— А нету больше твоего лица, Даниил.
— Как нет? — похолодел я. — Ты же сама его в банку положила.
— В банке-то оно есть, — кивнула она. — Да только оно больше не твоё.
Она встала и подошла к полке, где стояли банки. Взяла ту, в которой плавало моё лицо.
— Понимаешь, какое дело… Семён Игнатьич, покойник, жизнь прожил тихую, одинокую. А у тебя лицо счастливое. Любовью пахнет. Вот он к нему и привязался. Понравилось оно ему. Решил не возвращать. Поселился.
Я смотрел на своё лицо в банке. И увидел, как оно… моргнуло. Медленно и осмысленно. А потом губы, мои губы, растянулись в довольной, незнакомой мне улыбке.
— Что… что мне теперь делать? — прошептал я губами мертвеца.
— Искать его, — пожала плечами Марфа. — Дух Семёна Игнатьевича теперь в твоём лице бродит. Где-то здесь, рядом. Он же к твоей Катерине тянется. Он же твою любовь чувствует. Найдёшь его, уговоришь вернуть — лицо снова твоим станет. А не уговоришь… ну, будешь донашивать то, что есть. Пока не сгниёт.
Мир рухнул. Я стал человеком без лица. Моя личность, моя идентичность, плавала в банке, и в ней жил призрак учителя. А я был заперт в оболочке покойника.
Я начал поиски. Но как искать призрака, который выглядит в точности как ты? Я бродил по деревне, и соседи, здороваясь со мной, здоровались не со мной, а с учителем. А где-то рядом бродил он — мой двойник, моё украденное счастье.
Я начал видеть его. Мельком. В отражении витрины магазина. В толпе на ярмарке. Он всегда был рядом с Катериной. Он подходил к нашему дому, заглядывал в окна. Он не был злым. Он был одинок. И он тянулся к теплу моей жизни.
Катерина тоже его видела. Она думала, что сходит с ума.
— Даня, мне кажется, я вижу тебя на улице, а потом оборачиваюсь — никого. Что происходит?
Я не мог ей рассказать. Я был заперт в этом кошмаре один.
Я понял, что должен его найти и поговорить. Я выследил его. Он всегда появлялся в одном и том же месте — на старом кладбище, у своей собственной могилы. С наступлением сумерек он материализовывался там, в моём обличье, и просто сидел на скамейке, глядя на наш дом на другом конце деревни.
Я подошёл к нему. Это был самый сюрреалистичный момент в моей жизни. Я в лице мертвеца смотрел на самого себя.
— Верни, — сказал я чужим голосом.
Он, моим голосом, ответил:
— Нет. Мне здесь хорошо. Она меня любит.
— Она любит меня! Это моё лицо!
— Теперь моё, — он улыбнулся моей улыбкой. — Она смотрит на него и чувствует любовь. А я греюсь в этой любви. Я сто лет не чувствовал такого тепла. Я не отдам.
Я понял, что силой его не взять. Уговоры бесполезны. Он был как ребёнок, получивший лучшую в мире игрушку. Но я должен был вернуть себя. Я нашёл единственный, самый страшный и самый правильный выход.
Я пошёл к Катерине. Она знала про обычай, но не знала, какой кошмар начался после него. Я рассказал ей всё: что моё настоящее лицо теперь — сосуд для призрака, что оно не хочет возвращаться, и что я заперт в теле мертвеца. Я рассказал ей про Марфу и её страшные слова. Она плакала, но она мне поверила. Потому что она любила меня, а не лицо.
— Что нам делать? — спросила она.
— Ты… ты должна помочь мне, — сказал я. — Только ты можешь.
Вечером мы вместе пошли на кладбище. Он был там. Сидел на скамейке. Увидев нас двоих, он встал. Два одинаковых лица, одно — живое, второе — призрачное. Катерина смотрела то на меня, то на него.
— Иди к нему, — прошептал я. — И сделай то, о чём я просил.
Она сделала шаг к призраку. К моему двойнику.
— Здравствуй, — сказала она, и её голос дрожал. — Ты — Семён Игнатьевич?
Призрак в моём лице кивнул.
— Я — Катерина. Жена Даниила. Я знаю, что ты носишь его лицо. Я знаю, что тебе одиноко.
Она подошла к нему вплотную и сделала то, от чего у меня остановилось сердце. Она обняла его. Она обняла призрака в моём теле.
— Я чувствую твою тоску, — прошептала она ему на ухо. — И я чувствую его любовь. Но это — его лицо. И его любовь. Ты греешься в чужом тепле. Отпусти его. Пожалуйста. Найди свой покой.
Призрак замер в её объятиях. А потом я увидел, как по моему лицу, по лицу призрака, покатилась слеза. Настоящая. Он испытал то, чего жаждал — мгновение чистого, бескорыстного сочувствия и тепла. И этого оказалось достаточно.
Он тихо вздохнул, и моё лицо, как маска, соскользнуло с него, упав на траву. А сам он, бесплотный, прозрачный дух Семёна Игнатьевича, посмотрел на нас, слегка поклонился и растворился в сумерках.
Я подобрал с земли свою кожу. Своё лицо. Оно снова стало моим.
Мы с Катериной уехали из Ликино на следующий день. Мы живём в городе. Мы вместе. Мы счастливы. Но иногда, когда она целует меня, я вижу в её глазах тень воспоминания. И я понимаю, что часть моей любви, часть моего лица навсегда осталась там, на том кладбище. Мы победили, но в нашей общей истории теперь навсегда есть третий. Призрак одинокого учителя, который так хотел, чтобы его хоть кто-нибудь полюбил.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика