Бабушка говорила, что лето нужно консервировать. Не только огурцы и варенье — само лето, целиком.
Мы с ней собирали его по кусочкам: запах скошенной травы, закатанный в стеклянные банки вместе с листьями смородины; жаркое солнце, пойманное в лужах после дождя и закупоренное под крышку; стрекот кузнечиков, спрессованный в старую конфетную коробку.
— Вот, — бабушка стучала ложкой по банке с малиновым сиропом, — это середина июля. Самый разгар.
Я верил ей. Когда в январе она открывала одну из таких банок, кухня наполнялась густым, сладким воздухом. Казалось, ещё немного — и из-под снега за окном выглянут одуванчики.
Но самое ценное лето хранилось не в кладовке. Оно было в бабушкиных руках — в морщинах, пахнущих землёй и мёдом, в шершавых подушечках пальцев, которые умели находить спелую клубнику с закрытыми глазами.
Однажды я проснулся от тишины. В доме не пахло ничем. Бабушка сидела на крыльце и смотрела на сад, где уже желтели первые листья.
— Всё? — спросил я.
— Всё, — она протянула мне последнюю банку. — Осталось только это.
Внутри лежала горсть вишнёвых косточек.
— А когда откроем?
Бабушка улыбнулась:
— Когда снова будет лето.
Я до сих пор жду.
