— Николай Петрович, к вам опять пришли, — сказала Галина Ивановна, заглядывая в палату. Она работала медсестрой уже лет двадцать, ничем не удивлялась. А тут — растерянная какая-то.
— Кто пришёл? — Я лежал после очередной капельницы, голова ещё плыла от лекарств.
— Да собака ваша. Третий день у входа сидит. Рыжая такая, уши висячие. Охранники говорят — не уходит.
У меня в груди что-то ёкнуло. Макс? Но как он сюда добрался?
Я подумал, что ошибаюсь. Наверное, просто бродячий пёс случайно. Макс дома, с Верой Николаевной. Я же всё договорил перед тем, как скорую вызывать.
Три дня назад я проснулся оттого, что дышать стало трудно. Будто кто-то положил кирпич на грудь. Потом — боль. Такая, что перед глазами потемнело. Я ещё успел подумать: вот оно. В шестьдесят семь рано, но что поделать.
Позвонил в скорую, соседке Вере Николаевне написал записку: «Увезли в больницу. Макса покормите, пожалуйста. Корм на кухне. Ключи у вас». Засунул под дверь.
Максу четыре года. Дворняга, рыже-белый, размером со спаниеля. Подобрал его щенком возле гаражей три года назад. Кто-то выбросил в коробке. Он пищал, весь мокрый под дождём. Я проходил мимо, услышал. Не смог оставить.
Жена моя, Лида, умерла пять лет назад. После неё долго был один, пока не появился Макс. Мы привыкли друг к другу. Он знал, когда я встаю, когда иду в магазин, когда ложусь спать. Спал на коврике у моей кровати, иногда клал морду на край. Дышал тихо.
И вот теперь он каким-то образом нашёл больницу.
— Вы уверены, что это мой пёс? — спросил я Галину Ивановну.
— А вы посмотрите в окно. Третий этаж, вид на главный вход. Сами увидите.
Я встал. Голова закружилась, пришлось держаться за стену. Дошёл до окна в коридоре. Посмотрел вниз.
У входа в больницу, справа от дверей, сидел Макс. Узнал сразу — по белому пятну на груди, по тому, как он держит голову. Сидел и смотрел на двери. Не ложился, не ходил туда-сюда. Просто сидел.
Мне стало плохо. Не от болезни — от того, что он там, один, не понимает, где я.
Больница находится на другом конце города. От нашего дома — километров семь, не меньше. Макс никогда там не был. Он вообще далеко от дома не ходил. Мы гуляли в соседнем дворе, в парке неподалёку. Дальше — никогда.
Как он дорогу нашёл?
Вечером пришла Вера Николаевна. Принесла передачу — сосиски, хлеб, термос с чаем.
— Коля, Макс пропал, — сказала она сразу, ещё в дверях. — Позавчера вечером кормила его — всё нормально. А утром прихожу — нет его. Думала, погулять вышел. Весь день ждала. Ночь. Утром — опять нет.
— Он здесь, — сказал я. — У больницы сидит.
Она удивилась, не поверила сначала. Я рассказал про медсестру, про окно.
— Да как же он дорогу нашёл? Ума не приложу.
— Может, видел, куда скорая поехала?
— Откуда? Он же дома был, в квартире.
Мы так и не поняли. Но факт оставался фактом — Макс сидел у больницы и ждал.
На следующий день Вера Николаевна попыталась его забрать. Взяла поводок, сосиски, пошла к больнице.
— Подошёл он ко мне, — рассказывала потом. — Дал себя погладить, сосиску съел. А когда я поводок пристегнула и пошла — он упёрся. Сел и не идёт. Тянешь — сопротивляется. Я думала, может, силой? А потом посмотрела на него — глаза такие... Не злые, не упрямые. Просто — нет. Нет, и всё.
Она отстегнула поводок. Макс подошёл к дверям больницы и снова сел на то же место.
Охранники к нему относились спокойно. Пёс никого не трогал, не лаял, не мешал людям проходить. Сидел себе в сторонке и ждал.
— Понимающий какой-то, — говорил мне потом дядя Коля, охранник. — Как человек почти. Видно, что не бродячий. Ухоженный, добрый. И терпеливый очень.
Люди иногда кидали ему еду. Хлеб, колбасу, печенье. Макс ел мало, без аппетита. В основном лежал, положив голову на лапы.
Я лежал в реанимации и думал о нём постоянно. Врачи говорили — нужно меньше волноваться, больше отдыхать. А я всё думал: как он там? Не замёрзнет ли? Дожди идут, холодно.
Прошла неделя. Макс не уходил.
Дядя Коля принёс ему старое одеяло из подсобки.
— Жалко пса, — сказал он мне через несколько дней. — Под дождём мокнет. Хоть немного укроется.
Макс одеяло принял. Устроился на нём под козырьком входа. Место сухое, от ветра защищённое.
Медсестры рассказывали мне, как дела у него. Галина Ивановна каждый день заглядывала в окно, проверяла.
— На месте ваш друг. Вчера дождь был — спрятался под одеялом. Умный.
— А ест?
— Да кто его знает. Люди подкармливают. Но худеет, это видно.
На десятый день меня перевели в обычную палату. Врач сказал — кризис прошёл, теперь восстанавливаемся. Я обрадовался. Не столько себе — сколько Максу. Скоро увидимся.
В новой палате окна выходили на другую сторону. Макса не было видно. Но я знал — он там. Каждое утро спрашивал у медсестёр.
— Как мой пёс?
— Сидит. Терпеливый у вас друг.
На двенадцатый день ко мне подошёл молодой врач, Денис Михайлович.
— Николай Петрович, а что это за история с собакой? Медсестры рассказывают — почти две недели у входа живёт.
Я рассказал. Как Макса подобрал, как мы жили, как он меня сюда нашёл.
— Удивительно, — сказал врач. — Я собак люблю, но такого не видел. Обычно они ждут дома. А этот — прямо к больнице пришёл.
— Может, почуял как-то?
— Кто знает. У них обоняние в тысячи раз лучше нашего. И привязанность к хозяину — очень сильная. Особенно если собака одна, без стаи.
Денис Михайлович сказал, что спросит у главврача — можно ли как-то помочь псу. Может, ветеринара позвать, осмотреть.
На пятнадцатый день пришёл ветеринар из ближайшей клиники. Посмотрел Макса, пощупал, в пасть заглянул.
— Здоровый, — доложил потом медсестре. — Худоват, конечно. Но не критично. Воды хватает — лужи есть. Люди кормят. Психологически стабилен. Не паникует, не агрессивен. Просто ждёт.
Мне передали витамины для него. Галина Ивановна иногда спускалась, подсыпала в еду, которую приносили прохожие.
— Он меня уже знает, — говорила она. — Хвостом чуть-чуть махнёт, когда подхожу. Но от места не отходит.
На восемнадцатый день мне разрешили ходить по коридору. Я добрался до окна, которое выходило на вход. Макс лежал на своём одеяле. Поднял голову, будто почувствовал мой взгляд. Встал. Посмотрел на окна больницы. Меня он видеть не мог — слишком высоко, слишком далеко. Но смотрел именно в мою сторону.
Я постучал по стеклу. Он навострил уши. Помахал хвостом. Один раз. Коротко.
— Скоро, мальчик, — сказал я вслух. — Скоро домой пойдём.
На двадцатый день врач объявил — завтра выписка.
— Только осторожно первое время, — предупредил он. — Никаких нагрузок. Лекарства принимать обязательно. И если что-то беспокоит — сразу звонить.
Я кивал, соглашался. А сам думал только об одном — увижу ли Макс меня сразу? Узнает ли? Не забыл ли за эти три недели?
Вера Николаевна приехала утром с такси. Помогла собрать вещи — немного лекарств, передачи, которые приносила.
— Волнуешься? — спросила она.
— За Макса больше, чем за себя.
— Да что ты. Он же умный. Сразу поймёт, что ты здоровый теперь.
Мы спустились вниз. Я шёл медленно, держась за перила. Сердце билось — не от нагрузки, от волнения.
Двери больницы раздвинулись. Я вышел на крыльцо и увидел его.
Макс лежал на одеяле, подвернув лапы. Услышал мои шаги — поднял голову. Посмотрел. Секунду колебался — а потом встал и подошёл.
Не бежал, не прыгал. Просто подошёл и сел рядом. Поднял морду, посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было упрёка. Не было радости особой. Было что-то другое — спокойствие. Как будто он говорил: «Ну вот. Я же знал, что ты вернёшься».
Я присел, обнял его за шею. Он пах псиной, сыростью, улицей. Но был живой, тёплый.
— Прости, что так долго, — шепнул я.
Он лизнул меня в щёку. Один раз. И пошёл к машине.
Дядя Коля, охранник, подошёл попрощаться.
— Забирайте своё одеяло, — сказал он.
— Оставьте себе. Может, ещё кому пригодится.
— Да вряд ли таких больше найдутся. Ваш — особенный.
В такси Макс лёг у моих ног. Дышал ровно. Изредка поднимал голову, смотрел в окно. Наверное, запоминал дорогу домой.
Дома он обошёл всю квартиру. Проверил кухню, спальню, ванную. Подошёл к своей миске — Вера Николаевна её помыла и наполнила свежим кормом. Поел. Попил воды. Лёг на свой коврик у моей кровати. И уснул.
Первый раз за три недели он спал дома.
А я сидел в кресле, смотрел на него и думал: откуда у них такая преданность? Как он понял, куда идти? Зачем ждал так долго?
Вечером позвонил Денис Михайлович, врач из больницы.
— Как добрались? Как собака?
— Нормально. Спит дома. Наконец-то.
— У нас все про вашего Макса говорят. Медсестры, охранники. Говорят, за двадцать лет работы такого не видели.
— А что в этом особенного? Он просто ждал.
— Вот именно — ждал. Три недели. На одном месте. Это ведь не инстинкт выживания, не поиск еды. Это что-то другое.
Я не знал, что ответить. Что это было — не понимаю до сих пор.
Прошло полгода. Я вернулся к обычной жизни. Хожу в поликлинику на осмотры, принимаю лекарства, гуляю с Максом в парке.
Только теперь он изменился. Раньше мог остаться дома один на несколько часов — спокойно. Теперь не может. Если я выхожу в магазин — идёт за мной. До подъезда. Ждёт у двери.
Когда я ухожу надолго — к врачу, например — он ложится у входной двери. И лежит, пока не вернусь. Вера Николаевна рассказывает — даже если она приходит покормить, он не отходит от двери.
Как будто боится, что я снова исчезну. И он опять не будет знать, куда идти искать.
Недавно сосед спросил:
— Коля, а правда, что твой пёс у больницы три недели сидел?
— Правда.
— Да ну. Собаки не такие. Они забывают быстро.
Я посмотрел на Макса. Он лежал у моих ног, положив голову на мой ботинок.
— Не все забывают, — сказал я.
Не знаю, что заставило его прийти к больнице. Не знаю, как он дорогу нашёл. Не знаю, о чём он думал эти три недели.
Знаю только одно — он ждал. Просто ждал. И это дорогого стоит.
Потому что мало кто в этой жизни готов ждать так долго. Без гарантий. Без объяснений. Просто потому, что любишь.
Спасибо, что дочитали
Понравился рассказ? Поставьте лайк👍
Не понравился? Напишите в комментариях почему, это поможет мне расти.