В том-то и беда, что она ничего не знала. Или искусно притворялась, пряча истину в лабиринтах своей души. А быть может, и вправду не ведала – натура у нее была такая, эгоистичная до самой сердцевины.
Все началось в тот обманчиво ласковый майский вечер, когда Марина, словно вестница неземной радости, ворвалась в материнский дом. Тамара Анатольевна, уставшая, как осенний лист, сидела на кухне, колдуя над лекарствами. Раскладывала пилюли по ячейкам недельного календаря – от астмы, от давящей тоски высокого давления, да горсть бесполезных витаминов, словно пытаясь обмануть неумолимое время.
Гора таблеток выросла за последние месяцы, как зловещий памятник уходящему здоровью. Врач в поликлинике лишь разводил руками – возраст, дескать, что поделать, надо следить за собой. Но как уследить за тем, что утекает сквозь пальцы, словно песок?
– Мам, а мам! – прокричала Марина, даже не удостоив мать приветствием. Сбросила сумку на табуретку с таким грохотом, будто сбрасывала оковы. – У меня такие новости! Просто сногсшибательные!
Тамара Анатольевна отложила в сторону таблетки и взглянула на младшую дочь. Та словно излучала внутренний свет, глаза горели ярким огнем, румянец заливал щеки. Настоящая красавица, что и говорить. Всегда такой была — яркой, притягивающей взгляды. И всегда умела себя подать.
— Что случилось, доченька? — спросила мать, машинально отодвигая коробочку с лекарствами подальше.
— Мам, представляешь, мы с Максимом все решили! — Марина уселась напротив, забарабанила пальчиками по столешнице. — Свадьбу будем играть десятого июня! Вот как! Ну здорово ведь?
— А что же так торопитесь? — удивилась Тамара Анатольевна. — Вы же только месяц назад о помолвке объявили.
— Да чего тянуть-то кота за хвост! — отмахнулась Марина, доставая из сумочки сигареты. — Мы же взрослые люди, все для себя давно решили. И потом, в июне такая красота вокруг! Фотографии получатся… ну просто загляденье!
Мать проследила, как дочь закуривает прямо на кухне, стряхивая пепел в чайное блюдечко. Раньше она бы непременно сделала замечание, но сейчас промолчала. Все-таки Марина уже взрослая, тридцать два года.
Правда, дым сигареты в комнате, где задыхалась от астмы мать… это было опрометчиво. Но не омрачать же девичью радость ворчанием.
— И слава богу, что решили, — произнесла Тамара Анатольевна. — Максим – парень надежный, работящий. Будете жить в достатке и согласии.
— Да, мам, именно! — подхватила Марина, делая глубокую затяжку. Облачко дыма окутало её лицо, придав взгляду мечтательное выражение. — Знаешь, что я придумала? Ведь это такое событие в нашей семье! Моя свадьба! Надо, чтобы все было безупречно, незабываемо. Чтобы потом всю жизнь… вспоминать с замиранием сердца.
Что-то в её голосе кольнуло Тамару Анатольевну. Слишком много напускного восторга, какая-то фальшь. И взгляд стал каким-то… расчетливым.
— Конечно, Мариночка. А что конкретно ты имеешь в виду?
— Да как что! — воскликнула Марина, энергично сбивая пепел в пепельницу. — Ресторан – лучший в городе, платье – от кутюр, а не какая-то… ерунда из проката. Фотографа – самого именитого, чтобы альбом получился – произведение искусства. Ты же понимаешь?
— Понимаю, — промолвила мать, стараясь скрыть волнение и нервно разглаживая скатерть. — И во сколько же это великолепие… обойдется?
— Вот именно об этом я и хотела поговорить! — Марина подалась вперед, словно к спасительному берегу, и сжала руку матери.
Ее пальцы были ледяными и хранили терпкий аромат табака.
— Мам, я ведь понимаю, мы не купаемся в золоте. И Макс, конечно, не Рокфеллер. Но свадьба – это же раз в жизни! Неужели нельзя немного раскошелиться?
— Да, конечно, можно, — растерянно пробормотала Тамара Анатольевна. — Сколько нужно? Что в наших силах, тем и поможем…
— Мамочка, ты просто золото! — воскликнула Марина, крепче сжимая ее руку. — Я знала, знала, что ты меня поймешь! Я все уже придумала, все рассчитала, каждую мелочь…
И тут Марина, с блеском в глазах, начала излагать свой тщательно продуманный план.
Оказывается, она уже дирижировала целым оркестром свадебных приготовлений. Ресторан «Версаль», где их сердца связала клятва помолвки, забронирован. Платье — кружевное облако итальянской мечты — выбрано. Фотограф, чьи снимки запечатлевают не просто лица, а души, дал согласие. Цветы благоухают предвкушением счастья, музыка пленит нежными мелодиями, кортеж машин готов нести их в новую жизнь… Все, как в сказке.
— И сколько же эта сказка… стоит? — прервала Тамара Анатольевна восторженный поток дочери.
— Вот видишь, мам, я же говорила, все продумано до мелочей! — Марина извлекла из сумочки листок, словно свиток с сокровищем, и разгладила его на столе. — Семьсот пятьдесят тысяч. Считая все, от фаты до медового месяца в Турции.
У Тамары Анатольевны перехватило дыхание. Не астма — ледяной ужас сжал ее грудь.
— Мариночка… Доченька… Где же нам взять такие деньги? Это же… Это же целое состояние!
— Мам, ну чего ты так переполошилась! — рассмеялась Марина, беспечно взмахнув рукой. — Я же не собираюсь вас разорять! Я все уладила, оформила кредиты. В трех банках. Все официально, с печатями и подписями.
— Кредиты?! — выдохнула мать, словно от удара. — Да как же ты собираешься расплачиваться с таким долгом?
— А вот тут-то и кроется вся прелесть! — Марина, с торжествующей улыбкой, отправила окурок в пепельницу. — Мам, ну сама посуди, разве свадьба дочери — это не праздник для всей семьи? Разве это только моя забота? Вы же первые будете сиять от гордости, когда все вокруг будут восхищаться, какая роскошная свадьба была у Марины Колесниковой!
В душу Тамары Анатольевны заползало ледяное понимание, от которого сжималось сердце.
— И что… ты хочешь сказать? — прошептала она, предчувствуя беду.
— Да что я хочу сказать! — Марина, словно пантера, прошлась по кухне и замерла у окна. — Я считаю, что погашение этих кредитов станет вашим свадебным подарком мне! Ведь это же справедливо, мам? Вы — моя семья, самые родные люди! А сорок пять тысяч в месяц — это же не такая уж… неподъемная сумма для нас…
— Сорок пять тысяч? — Тамара Анатольевна уставилась на дочь, как на незнакомку. — Мариночка, да у меня пенсия всего восемнадцать! А у Ольги сейчас вообще черная полоса…
— Какие еще у Ольги напасти? — поморщилась Марина, отвернувшись от окна, словно от назойливой мухи. — Работает ведь, зарплата… не жалуется вроде.
— Доченька, как же ты не знаешь? Ольгу сократили месяц назад. Теперь бьется как рыба об лед, ищет хоть что-нибудь…
— Да ладно, мам! — махнула рукой Марина, словно отгоняя неприятность. — Что-нибудь да подвернется. Ольга же у нас головастая, с образованием. Да и Андрей рядом, не даст пропасть.
Тамара Анатольевна хотела было возразить, сказать, что и с Андреем у Ольги не все ладно, да передумала. К чему омрачать Марине предсвадебное настроение? А вдруг Андрей одумается, не станет рубить с плеча… разводиться…
— Мам, ты чего замолчала? — Марина снова присела рядом, подавшись вперед. — Неужели ты не понимаешь, как это для меня важно? Я же всю жизнь грезила об этом! О свадьбе как в сказке, чтобы хоть раз почувствовать себя… настоящей принцессой…
— Понимаю, доченька, понимаю, — проговорила Тамара Анатольевна с усталой обреченностью. — Только вот нет у нас таких денег, Мариночка. Совсем нет. Дно выскребли.
— Мам, да не сразу же! — вскинулась Марина, словно от пощечины, и звонко ударила ладонью по столу. — По частям! Всего-то сорок пять тысяч каждый месяц. Вы же как-нибудь… ну, изыщете! Оля, может, подработку какую найдет… Или ты… Не знаю, мам, можно же что-то придумать, в конце концов!
— Что придумать, Мариночка, что?
— Тамара Анатольевна почувствовала, как в груди настойчиво заныло, скручивая сердце тугим узлом. Нервы шалят, проклятые. При астме нервничать – верная погибель, врач как отрезал.
— Откуда у меня такие деньжищи… возьмутся? С неба упадут?
— Мам! — в голосе Марины зазвенела сталь, обида сквозила в каждом слове. — Неужели для единственной дочери нельзя постараться? Неужели моя свадьба гроша ломаного не стоит? Я же не прошу у вас… миллион! Всего-то сорок пять тысяч в месяц!
"Всего-то," – эхом отозвалось в голове Тамары Анатольевны. Сорок пять тысяч – это больше двух ее пенсий, нищенских и унизительных. Это лекарства, что поддерживают жизнь, на три месяца вперед. Это продукты на полгода, чтобы худо-бедно прокормиться…
— А кредиты эти… на сколько лет кабала? — с трудом выдавила она из себя.
— На пять, — буркнула Марина, отводя глаза. — Но это же ерунда! Время пролетит – и не заметишь. И потом, может, мы с Максимом… Ну, будем стараться переплачивать, досрочно погасим…
Пять лет. Пять лет по сорок пять тысяч в месяц. В голове Тамары Анатольевны цифры плясали, отказываясь складываться в удобоваримую сумму.
— Мариночка, — проговорила она тихо, словно боясь спугнуть надежду, — я понимаю, свадьба – это важно. Но может, посмотрим что-нибудь… скромнее? Ведь главное – не блеск, а…
— Неужели я не достойна праздника? – в голосе дочери звенело обидой.
— Достойна, конечно, достойна… — начала Тамара Анатольевна, но Марина уже не слушала.
— Все мои подруги гуляли на свадьбах, как люди! – Марина вскочила, заходила по кухне, взмахивая руками, словно отгоняя несправедливость. – У Лены был «Метрополь», у Иры – «Националь»! А я что, хуже? В какой-то… забегаловке должна отмечать?
— Доченька, при чем тут забегаловка… — растерянно пробормотала мать, чувствуя, как внутри нарастает ледяной комок тревоги.
— При том! – Марина резко остановилась, уперла руки в бока, словно собираясь отразить удар. – Если семья не в состоянии обеспечить дочери достойную свадьбу, это… позор! Что люди подумают? Что скажут за спиной?
Тамара Анатольевна почувствовала, как в груди сжимается тисками. Вот оно, начинается… Приступ астмы всегда подкрадывался именно так, в моменты сильнейшего волнения. Нужно найти ингалятор, но страшно напугать дочь в преддверии свадьбы.
— Что люди скажут, что люди скажут! – повторила она, прижимая руку к груди, пытаясь унять боль. – Мариночка, да какая разница, что они скажут? Главное, чтобы ты была счастлива…
— Так я и буду счастлива! – воскликнула Марина, в ее голосе звенела уверенность. – Если у меня будет красивая свадьба! А если нет…
Она внезапно замолчала, испепеляя мать взглядом, полным укора. В груди Тамары Анатольевны что-то болезненно оборвалось.
— Мам, неужели ты не понимаешь? Неужели для тебя важнее какие-то… деньги, чем счастье твоей дочери?
Этот удар был ниже пояса. И Тамара Анатольевна это понимала. Но что она могла возразить? Что счастье дочери не стоит разорения? Что она, мать, важнее мишуры свадьбы? Разве такие слова можно произнести вслух?
— Важнее, конечно, твое счастье, — прошептала она, опуская глаза. – Только вот денег таких у нас… правда нет…
— Найдутся! – отрезала Марина, хватая сумку, словно уходя на войну. – Если захотеть, все найдется! Можно что-то продать, можно подработать… В конце концов, можно у кого-нибудь занять!
— У кого занять, Мариночка? — голос Тамары Анатольевны дрожал от усталости и отчаяния. — У кого такие деньги водятся?
— Не знаю! — Марина отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Это уже не мои заботы! Свою часть сделки я выполнила, свадьбу организовала. А уж где вы средства изыщете — дело ваше!
И, не дожидаясь ответа, направилась к выходу.
— Мариночка, погоди! — взмолилась мать. — Давай поговорим по-хорошему…
— О чем толковать? — Марина обернулась, в ее взгляде плескалось равнодушие. — Все и так кристально ясно! Либо вы мне помогаете, либо я окончательно убеждаюсь, что семьи у меня… нет. Прощайте!
И дверь с грохотом захлопнулась, словно поставив точку в их отношениях.
Тамара Анатольевна осталась в одиночестве кухонного плена. Воздух словно сгустился, дышать становилось все тяжелее, в груди поселилась колючая, сосущая боль. Ингалятор! Нужно срочно найти ингалятор…
Но прежде она сидела, оцепеневшая, и мысли роились в голове, как потревоженные осы. Сорок пять тысяч в месяц… Где их взять? Как выкрутиться из этой петли?
И самое страшное — что будет, если нужная сумма не найдется? Неужели Марина действительно оттолкнет от себя родных? Навсегда оборвет все нити?
Нет, этого нельзя допустить. Что угодно, лишь бы не потерять дочь…
Следующим утром Тамара Анатольевна проснулась с чугунной головой и саднившим горлом. Бессонная ночь прошла в тревогах — то и дело просыпалась, шаря рукой в поисках спасительного ингалятора. Нервы, проклятые нервы. Как тут оставаться спокойной после вчерашней сцены с Мариной?
Нужно непременно поговорить с Ольгой. Может, она подскажет выход? Все-таки умная, образованная. Правда, сейчас у нее самой не лучшие времена — без работы, да и с мужем разлад… Но кому еще доверить тайну Марининых непомерных амбиций?
Тамара Анатольевна дрожащей рукой набрала номер старшей дочери.
— Алло, мам? — в трубке отозвался усталый голос Ольги, словно эхом донесшийся из глубин бессонной ночи. — Что-то рано ты звонишь. Все в порядке?
— Да вроде…
Тамара Анатольевна замялась, нервно перебирая витой телефонный шнур. Слова застревали в горле, как колючие комья. С чего начать этот тягостный разговор?
— Олечка, солнышко, а ты не могла бы зайти? Поговорить надо, очень прошу.
— О чем? — в голосе Ольги промелькнула настороженная искра. — Что случилось?
— Да так… Марина вчера приходила. Про свадьбу свою щебетала.
— И что с того?
— Да лучше при встрече. Лицом к лицу, как говорится. Ты сможешь?
— Конечно, мам. Через час буду.
Ольга приехала встревоженная, под глазами залегли багровые тени, выдавая бессонную ночь. Села на кухне, машинально разгладила складки на цветастой скатерти, окинула взглядом знакомую обстановку.
— Что там Марина на этот раз учудила? — спросила она без обиняков, словно опасаясь услышать худшее.
— Олечка… — Тамара Анатольевна тяжело вздохнула, поставила перед дочерью запотевший стакан чая, словно предлагая ей утешение в его теплых объятиях. — Она кредиты хочет. На свадьбу, понимаешь? Семьсот пятьдесят тысяч.
— Что? — Ольга побледнела, словно на нее обрушился ледяной душ, отодвинула стакан, так и не прикоснувшись к нему. — Сколько?
— Семьсот пятьдесят тысяч рублей. И теперь… Теперь она хочет, чтобы мы эти кредиты гасили. Как свадебный подарок, видите ли.
Ольга молчала, испепеляя мать взглядом, полным невысказанной боли и отчаяния. Тамара Анатольевна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Сорок пять тысяч каждый месяц, — добавила Тамара Анатольевна, машинально помешивая ложечкой чай, словно пытаясь растворить в нем горечь надвигающейся беды. — Пять долгих лет.
— Мам, — тихо, почти беззвучно сказала Ольга, откинувшись на спинку стула, словно обессилев под бременем услышанного, — ты вообще понимаешь, что говоришь? Сорок пять тысяч в месяц? Это же неподъемная сумма!
— Понимаю, доченька, — кивнула мать, и в глазах ее стояла такая же безысходность, что и у Ольги. — Вот и не знаю, что делать. Где такие деньги взять, ума не приложу.
Ольга резко встала, словно ее подбросило пружиной, зашагала по тесной кухне. Остановилась у окна, вглядываясь в серый, промозглый двор.
— А она хоть знает, что меня уволили? — спросила она, отвернувшись от матери, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.
— Я ей сказала, конечно. Она… Она считает, что ты другую работу быстро найдешь. Делов-то.
— Ага, — горько усмехнулась Ольга, и в этом смехе слышалась вся боль и безнадежность ее положения. — Другую работу. Знаешь, мам, в сорок один год найти хорошую работу – это как иголку в стоге сена искать. Особенно сейчас, когда каждый второй на улице без работы сидит.
— А Андрей? Может, он…
— Андрей собирается уходить, — резко, словно отрезая, сказала Ольга, повернувшись к матери лицом. — Мы разводимся, мам. Он давно нашел себе… другую.
Тамара Анатольевна ахнула, словно ее ударили в грудь, чуть не выронила из рук стакан.
— Оленька! Да что же ты молчала-то раньше? Почему ничего не говорила?
— А что говорить? Что толку жаловаться на свою несчастную судьбу?
Ольга подошла к столу, села обратно. Лицо у нее осунулось, постарело на несколько лет.
— Что толку жаловаться? Жизнь такая штука. У каждого свои проблемы, свои кресты, которые приходится нести.
— Господи… — прошептала Тамара Анатольевна, и в голосе ее звучала такая глубокая скорбь, словно она оплакивала сразу все беды, свалившиеся на ее семью. — И когда же все это началось-то? Когда мы с тобой упустили что-то важное?
— Да уже давно назревало. Просто я не хотела признавать очевидное, тешила себя надеждой, что все само собой рассосется, образуется. А тут еще и работу потеряла… Он говорит, что устал тянуть семью на одной своей зарплате, что ему тяжело одному все это нести.
— Вот ведь гад какой! — вырвалось у Тамары Анатольевны, и она сама испугалась собственного порыва.
— Мам! — удивилась Ольга, не привыкшая слышать от матери подобные слова. Мать всегда была тихой и кроткой.
— Да такой он и есть! — повторила Тамара Анатольевна с неожиданной злостью в голосе, и сама удивилась своей вспышке. — Пятнадцать лет прожили, сын растет, а он… А он что? Другую нашел, понимаешь? Предал все, что было между вами!
— Моложе, — кивнула Ольга, машинально покручивая в руках чайную ложечку. — На работе познакомились. Ей двадцать восемь, детей нет. Вот и решил начать новую жизнь, с чистого листа, так сказать.
— А Артем? Что ты ему скажешь?
— Артем… Артем пока ни о чем не знает. Я даже не представляю, как ему сказать. Это будет для него страшным ударом.
Они сидели молча, погруженные в свои мрачные мысли. За окном моросил осенний дождь, холодные капли лениво ползли по стеклу, оставляя за собой мокрые следы. Тамара Анатольевна смотрела на эту серую, унылую картину и думала – вот и жизнь наша такая же. Серая, унылая, беспросветная. Одна сплошная череда проблем и разочарований.
— И что же теперь делать? — тихо, почти шепотом спросила она, словно боясь нарушить тишину и выпустить на волю клубок терзающих ее душу страхов. — С этой Мариной-то как быть? Откуда нам взять такие деньги?
— Не знаю, мам, — устало прошептала Ольга, потерев покрасневшие виски. — Понимаешь, даже если бы у меня была работа, даже если бы Андрей не ушел… Сорок пять тысяч в месяц! Да где ж их взять-то? — отчаяние сжало ее руки в бессильные кулаки. — Нельзя же просто взять и переложить свои долги на родных!
— Оказывается, можно, — с горькой усмешкой выдохнула Ольга. — Если ты — Марина.
В этот момент телефон пронзительно затрезвонил, разрывая тишину. Тамара Анатольевна бросила взгляд на высветившееся имя: "Марина".
— Не бери, — торопливо попросила Ольга.
— Как же не брать? Дочь ведь…
— Мам, умоляю. Давай сначала хоть что-то придумаем, что ей сказать.
Звонок надрывался, словно требуя немедленного ответа. Потом умолк, чтобы через мгновение возобновиться с новой силой.
— Господи… — пробормотала Тамара Анатольевна, сдаваясь, и поднесла трубку к уху. — Алло?
— Мам, что за игнор? — недовольный голос Марины обрушился на нее, как ледяной душ. — Почему не отвечаешь?
— Да я… в ванной была, — скомкала Тамара Анатольевна неловкую ложь.
— Ладно. Слушай, тут подумала… Мы вчера так и не договорили. Может, встретимся? Я приеду, все обсудим спокойно.
Тамара Анатольевна вопросительно взглянула на Ольгу, и та едва заметно покачала головой, умоляя молчать.
— Мариночка, может, чуть позже? Я сегодня… неважно себя чувствую.
— Что случилось? — в голосе Марины вдруг прорезались нотки искренней тревоги.
— Да так, давление скачет, голова раскалывается.
— Мам, ну это же не дело! К врачу надо! А может, мне приехать, помочь чем?
Впервые за долгое время в голосе младшей дочери прозвучало что-то похожее на неподдельную заботу. Тамаре Анатольевне вдруг стало ее жаль. Не злая ведь девочка, просто… избалованная до невозможности. Не понимает истинной цены деньгам, не знает, что такое настоящие, выматывающие душу проблемы.
— Не нужно, доченька. Полежу, отдохну. Завтра поговорим.
— Ладно. Но если что — сразу звони! И таблетки не забывай пить!
Марина отключилась, оставив Тамару Анатольевну с тягостным чувством вины и облегчения. Ольга покачала головой:
— Заботится о твоем здоровье. А то, что ты из-за ее кредитов ночей не спишь, ее, конечно, не волнует.
— Она же не знает…
— Не знает, потому что знать не хочет! Мам, неужели ты до сих пор не поняла? Марина думает только о себе! Всегда! Ей все должны, а она никому и ничего!
Может, одумается дочь? Может, поймет, что семьсот пятьдесят тысяч — это непомерная цена за ее прихоть?
Дни тянулись мучительно долго. Марина не давала о себе знать. Тамара Анатольевна жила в томительном ожидании ее звонка, вздрагивала от каждого трезвона, но телефон упорно молчал.
Тишина резала сердце острее ножа.
И вот, в пятницу, четвертого июня, раздался звонок. На том конце провода – Максим.
— Ольга Анатольевна? – в его голосе слышалась неуверенность. – Это Максим. Жених Марины…
— Здравствуй, Максим.
— Могу ли я с вами встретиться? Нужно поговорить. О Марине.
— Что-то случилось?
— Лучше при встрече. Это очень важно.
Они встретились в небольшом кафе неподалеку от дома Ольги. Максим выглядел измученным, словно потерявшимся в лабиринте.
— Ольга Анатольевна, – начал он, нервно вращая в руках чашку с остывающим кофе, – я знаю о кредитах. Марина мне рассказала.
— И что ты об этом думаешь?
— Честно? Мне кажется, это какое-то… безумие, – признался он. – Семьсот пятьдесят тысяч… Да я столько за год не зарабатываю!
— А Марина? Что она говорит?
— Говорит, семья должна помочь. Что это справедливо. И если вы откажетесь, значит, вы ее не любите.
Ольга выдохнула с тихим надрывом.
— Знакомая мелодия, — в ее голосе сквозила усталость прожитых лет.
— Ольга Анатольевна, положа руку на сердце, ваша семья осилит такие выплаты?
— Честно? — горькая усмешка тронула ее губы. — Нет. Это за гранью возможного. Мамина пенсия – восемнадцать тысяч, я в подвешенном состоянии после развода… Сорок пять тысяч в месяц для нас – непостижимая галактика.
Максим замолчал, словно переваривая услышанное, и произнес с виноватой интонацией:
— А я, признаться, думал, вы просто не хотите делиться. Марина так убедительно говорила.
— Максим, и что же теперь? Какой выход видите вы?
— Я… предлагал ужаться, взять кредит поскромнее. Сыграть свадьбу без излишней помпезности. Но Марина… она сказала, что не желает выглядеть попрошайкой в глазах своих подруг.
— И что дальше? Тупик?
— Не знаю, — искренне признался он, и в его глазах мелькнуло отчаяние. — Я понимаю, что связывать себя узами брака с человеком, который готов пожертвовать благополучием своей семьи ради мимолетного каприза… Это путь в никуда.
Ольга пристально посмотрела на него, пытаясь разглядеть в его душе истинные чувства:
— Максим, а вы любите Марину? Настоящей любовью?
— Любил, — прошептал он едва слышно. — Но сейчас… сейчас я ее словно не узнаю. Она стала какой-то ожесточенной, требовательной. В ее речи только деньги, свадебные хлопоты. А о нас, о нашем будущем – ни единого слова.
— Что ж… Печальная история, — вздохнула Ольга, и этот вздох казался эхом его разочарования.
После разговора с Максимом истина проступила, словно трещина на хрустальной вазе – свадьба Марининых обречена. И это, как ни странно, принесло Ольге странное, болезненное облегчение. Значит, не только их семья видела этот нелепый фарс, эту вакханалию, в которую превратились приготовления.
Восьмого июня, в зловещую субботу, за два дня до рокового торжества, Тамара Анатольевна, словно предчувствуя беду, задохнулась в тисках жестокого приступа астмы. Она была одна в пустой квартире, усердно наводя порядок, когда воздух вдруг превратился в колючую проволоку, сдавливающую грудь. Ингалятор, обычно верный союзник, на этот раз оказался бессилен. Пришлось, задыхаясь, вызвать скорую, взывая о помощи в пустоту.
В больничной палате слова врача прозвучали как приговор:
— Приступ крайне серьёзный. Спровоцирован сильнейшим стрессом. Что творится у вас дома
, Тамара Анатольевна?
Женщина замолчала, взгляд потух. Как поведать о дочери, погрязшей в кредитах? Как объяснить этот клубок проблем? Тишину разорвал вихрь – в палату ворвалась Марина, бледная, с искаженным от страха лицом.
— Мама! Что с тобой? Оля позвонила, сказала…
— Все в порядке, доченька. Просто небольшой приступ.
— Но ведь свадьба послезавтра! – в отчаянии воскликнула Марина. – Что же теперь делать?
— Мариночка, – едва слышно прошептала Тамара Анатольевна, – может быть, стоит перенести торжество? Всего на недельку… пока я не приду в себя…
— Перенести? – Марина побледнела еще больше, будто кровь отхлынула от лица. – Мам, ты что! Все готово! Ресторан оплачен, гости приглашены! Так нельзя!
— Но врач… он же сказал…
— Врач? А что врач? Подумаешь, приступ! Жива же, разговариваешь! Значит, все обойдется!
В палату вошел Максим. На лице – тень непроглядной тучи.
— Как мама? – глухо спросил он у Марины.
— Да все нормально! – отмахнулась та. – Перенервничала просто. К понедельнику как огурчик будет!
— Марина, – тихо, но твердо произнес Максим, – может, все-таки отложим свадьбу? Твоя мама серьезно больна.
— Да что вы все, сговорились? – взорвалась Марина, и голос ее сорвался на визг. – Свадьба – раз в жизни бывает! Нельзя ее отменять из-за… из-за какой-то астмы!
Максим смотрел на нее долго, пронзительно, будто видел насквозь. Вдруг лицо его побагровело, и он отчеканил:
— Знаешь что, Марина? Я понял. Я все понял.
— Что ты понял? – растерянно пробормотала Марина.
— Что жениться на тебе я не могу.
— Что? – Марина опешила, словно получила пощечину.
— Я не могу связать свою жизнь с человеком, для которого свадебный банкет важнее здоровья собственной матери.
— Максим! Что ты творишь?!
— То, что должен был сделать давно, – спокойно, как приговор, ответил он. – Прости, Марина. Свадьба отменяется.
И вышел, оставив после себя лишь холод пустоты. Марина стояла, словно громом пораженная, не в силах вымолвить ни слова. Затем резко повернулась к матери, в глазах – бушующее пламя гнева.
— Видишь? Видишь, что ты натворила?! Из-за тебя я жениха потеряла!
— Мариночка… – едва слышно прошептала Тамара Анатольевна.
— Молчи! – взвизгнула Марина, потеряв всякий контроль. – Все из-за вас! Из-за того, что семья меня никогда не поддерживала! Если бы вы сразу согласились с моими кредитами, ничего бы этого не случилось!
— Доченька, ну при чём здесь кредиты…
— При том! Максим разглядел за мной нищую родню! Понял, что я обуза, от которой все открещиваются! Вот и сбежал, поджав хвост!
Тамара Анатольевна хотела возразить, но в палату, словно вихрь, ворвалась Ольга.
— Мама, как ты? – с тревогой в голосе бросилась она к кровати.
— Ольга! – резко обернулась к ней Марина. – Довольна? Максим сбежал! Свадьбе не бывать! Мое счастье разбилось вдребезги!
— И слава богу, – отрезала Ольга, словно рубила канаты.
— Что? Ты рада?
— Рада, говорю. Нормальный мужик не станет связывать свою жизнь с такой эгоисткой.
— Эгоисткой? – Марина побледнела, лицо исказила гримаса ярости. – Это я эгоистка?! Да я…
— Именно ты. Мать в больнице, задыхается, а у тебя в голове только фата и лимузины.
— А что, нельзя думать о свадьбе? Это же мой день! Единственный, неповторимый!
— Твой день? – Ольга вплотную подошла к сестре, прожигая ее взглядом. – А мамина жизнь? Она ничего не стоит? Пустой звук?
— Мама не умирает! Обычный приступ астмы, ничего страшного!
— Марина, ты хоть слышишь, что несешь? Человеку плохо, а ты…
— А я что? Я должна всю жизнь жертвовать собой, отказываться от своего счастья ради мамы?
— Ты должна оставаться человеком! – не выдержала Ольга, в ее голосе зазвенела сталь.
— Человеком? – усмехнулась Марина, в ее глазах плескалась желчь. – Это вы меня учите человечности? Вы, которые отказались протянуть руку помощи родной дочери и сестре?
— Мы отказались разоряться! – парировала Ольга. – Сорок пять тысяч в месяц – это грабеж средь бела дня!
— Это нормальная свадьба! Как у людей!
— Нормальная свадьба – это когда люди тратят свои кровные, а не залезают в чужой карман!
Марина, словно ужаленная, схватила сумку.
— Всё! Можете вычеркнуть меня из своей жизни! Дочери и сестры у вас больше нет!
— Марина! – крикнула Ольга вслед. – Опомнись! Что ты творишь?!
— То, что давно нужно было сделать! – обернулась Марина, ее глаза метали молнии. – Если родная семья не поддерживает, то зачем мне такая семья?
И выбежала из палаты, хлопнув дверью так, что содрогнулись стены. Ольга подошла к матери, нежно взяла ее за руку.
— Мам, не переживай. Все к лучшему.
— Какое к лучшему? – прошептала Тамара Анатольевна, и слезы потекли по ее щекам. – Дочь от меня отреклась…
— Дочь, готовая бросить твою жизнь в жертву своему торжеству. Мама, неужели ты не видишь? Она хотела, чтобы ты задыхалась в молчании, лишь бы не омрачить ее свадебный день!
— Может быть, она не осознавала…
— Осознавала. Ей было плевать.
Тамара Анатольевна закрыла глаза. В груди давило свинцом, но уже не от удушья астмы, а от жгучей боли. От пронзительного осознания: младшая дочь променяла ее, родную мать, на звон монет и блеск праздника.
— Что же теперь будет? — прошептала она, словно боясь спугнуть тишину, нависшую над комнатой.
— Не знаю, мам, — ответил он глухо. — Наверное, Марина сама разберется. Как и хотела, сама.
— А если не разберется? Если сломается?
— Тогда поймет, — в его голосе прозвучала сталь, — что нельзя требовать от людей невозможного. Что даже у самых близких есть предел.
— Думаешь, поймет? — вопрос прозвучал как молитва.
— Хочется верить, мам, — прошептал он, и в этом шепоте сквозила лишь усталость и робкая, почти отчаянная надежда. Хочется верить.
Но в голосе Ольги звучала лишь натянутая бравада. Слишком глубока пропасть, вырытая годами обид. Слишком ядовиты слова, брошенные в пылу ссор. Марина перешла Рубикон. Пусть пожинает плоды своего выбора.
А они с мамой… Что ж, выстоят. Как всегда. Без удушающих кредитов, без липких долгов, без лжи, разъедающей душу. Просто вдвоем.
И, может быть, в этой тишине и есть долгожданное спасение. Умиротворение. Но сердце, предательски ноющее в груди, не обманешь. Марина – кровь от крови. Дочь. Сестра. И эту связь не разорвать никакими обидами.
Но простить… Рана еще слишком свежа. Прощение – роскошь, пока непозволительная. Вот такие они, хорошие дела. Как бы иронично заметила Ольга, стараясь унять дрожь в голосе.