— Ну и где твой хваленый отец, а, Никит? — голос Ларисы сочился ядом, который она даже не пыталась скрыть.
Никита, семнадцатилетний лоб, выше матери на голову, только дернул плечом, не отрываясь от экрана смартфона. Семь лет прошло с развода, а этот вопрос, в разных вариациях, звучал с удручающей регулярностью. Он уже научился пропускать его мимо ушей, отмахивался как от назойливой мухи.
Лариса нервно ходила по своей двухкомнатной квартире, той самой, что принадлежала ей еще до встречи со Львом. Каждый угол здесь напоминал ей о собственной независимости, которую она так ценила и так отчаянно пыталась сохранить в браке, а потом — отстоять в разводе. Сейчас эта независимость ощущалась как одиночество, приправленное тревогой за сына.
— Он обещал быть в шесть, — буркнул Никита, не поднимая глаз. — Сказал, обсудим поступление.
— Обсудим! — фыркнула Лариса. — Он тебе насоветует! Последний раз, когда он «обсуждал», ты чуть в шарагу не ушел, потому что там «перспективы и связи». Связи у него... с новой пассией, вот все его связи.
За семь лет Лев так и не обзавелся постоянной спутницей, меняя их с частотой, вызывавшей у Ларисы смесь злорадства и непонятной тоски. Сама она после развода поставила на личной жизни жирный крест. Никита — вот ее проект, ее надежда, ее единственная стоящая инвестиция.
Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть.
— Пришел, благодетель, — процедила она, идя открывать.
На пороге стоял Лев. Чуть пополневший, с едва заметной сединой на висках, но все тот же, с этой его обезоруживающей, чуть виноватой улыбкой, которая когда-то свела ее с ума, а теперь вызывала только глухое раздражение.
— Привет, Лар, — он попытался заглянуть ей за плечо. — Никита дома?
— А где ему быть? — Лариса не сдвинулась с места, перекрывая проход. — Не на мальчишниках же с тобой пропадать.
Лев вздохнул. Этот ритуал приветствия не менялся годами.
— Я к сыну, Ларис. Можно войти?
Она молча отступила, пропуская его в прихожую. Квартира, казалось, тут же съежилась, наполнившись напряжением.
— Пап, привет! — Никита наконец оторвался от телефона и поднялся навстречу отцу. Неловкое мужское объятие.
— Здорово, взрослый стал совсем, — Лев потрепал его по плечу, и в его голосе проскользнула неподдельная теплота. Лариса скрипнула зубами. Лицемер.
Они прошли на кухню. Лев сел на табуретку, которая под ним предательски скрипнула. Лариса демонстративно начала греметь посудой, наливая себе чай. Предлагать гостю не стала.
— Ну что, Никитос, как дела в школе? К ЕГЭ готовишься? — Лев старался говорить бодро.
— Нормально, — Никита снова уткнулся в телефон. Видно было, что ему неловко.
— «Нормально» — это не ответ, — вмешалась Лариса, ставя чашку на стол с таким стуком, что чай едва не выплеснулся. — У него трояк по математике выходит. Твой сын, между прочим. Гены.
Лев поморщился.
— Лар, ну зачем ты опять? Я пришел с Никитой поговорить. О будущем.
— О будущем? Это ты о будущем? Человек, который свое настоящее толком устроить не может? — ее голос начал набирать высоту.
— Мам, перестань, — тихо сказал Никита.
— А что «перестань»? Я правду говорю! Кто его надоумил на эту экономику идти? Ты! А у него душа к программированию лежит! Но нет, папа сказал — «экономика — это престижно»!
Это был старый спор, тянувшийся уже пару лет. Лев действительно считал, что экономическое образование даст Никите больше возможностей. Лариса же видела в этом лишь попытку отца навязать сыну свои нереализованные амбиции.
— Никит, мы же с тобой это обсуждали, — Лев повернулся к сыну. — Ты сам говорил, что тебе интересно...
— Потому что ты ему все уши прожужжал! — не унималась Лариса. — Он ребенок, он верит тебе! А ты этим пользуешься!
— Я пользуюсь? — Лев повысил голос. — Я сыну лучшего хочу! А ты что делаешь? Только настраиваешь его против меня! Каждый раз одно и то же!
Пять лет назад, когда Никите было двенадцать, у него начались проблемы в школе. Он стал замкнутым, оценки скатились. Тогда они со Львом впервые после развода попытались объединить усилия. Встретились в кафе, долго говорили. Ларисе даже показалось, что вот он, проблеск надежды, что они смогут быть цивилизованными родителями. Лев тогда предложил отправить Никиту в летний лагерь, хороший, с языковым уклоном. Лариса согласилась. А через неделю узнала, что Лев в этот же лагерь отправляет и дочь своей тогдашней подруги. Скандал был грандиозный. «Ты хочешь заменить ему семью? Подсунуть чужого ребенка?» — кричала она тогда в трубку. Лев что-то пытался объяснить про компанию, про то, что детям вместе будет веселее, но Лариса его не слушала. В лагерь Никита так и не поехал.
— Я настраиваю? — Лариса усмехнулась. — Да ты сам себя дискредитируешь каждым своим поступком! Вспомни тот лагерь!
— Опять ты за свое! — Лев вскочил. — Сколько можно это вспоминать? Десять лет прошло!
— Семь, — поправила Лариса. — И это не я вспоминаю, это ты создаешь ситуации, которые невозможно забыть. Твои бесконечные женщины, твои пустые обещания...
— Я всегда выполнял свои обязательства перед Никитой! — рявкнул Лев. — Алименты плачу исправно, видимся регулярно!
— Видимся! — Лариса всплеснула руками. — Час в неделю под моим присмотром, потому что я боюсь доверить тебе сына! Вдруг ты его опять познакомишь с какой-нибудь своей... научишь плохому!
Никита сидел, съежившись, и смотрел в одну точку. Он мечтал провалиться сквозь землю. Этот ад повторялся снова и снова. Он любил и мать, и отца. И ненавидел их обоих в такие моменты.
Лев провел рукой по волосам.
— Ларис, давай успокоимся. Я действительно пришел поговорить о поступлении. Никит, какой вуз ты выбрал в итоге? Тот, с IT-специализацией?
Никита поднял на него глаза, в которых блеснула слабая надежда.
— Да, пап. Я подам документы в Бауманку и МИРЭА. На программирование.
— Отлично! — Лев попытался улыбнуться. — Это правильный выбор. Я помогу тебе подготовиться, если нужно. Репетиторов оплачу.
Лариса фыркнула.
— Опять деньгами откупиться хочешь? Душевное участие нужно, а не твои подачки!
— Да что тебе нужно, Ларис?! — взорвался Лев. — Что бы я ни сделал, все не так! Я пытаюсь быть отцом, но ты мне не даешь! Ты возвела вокруг Никиты стену!
— Я защищаю своего ребенка! — ее голос звенел. — От твоего пагубного влияния! В моем доме будут мои порядки. Эта квартира, кстати, была моей еще до нашего брака! Поэтому, будь добр принимать здешние правила игры.
Эта фраза прозвучала, как контрольный выстрел. Лев замолчал, лицо его потемнело. Он помнил, как она сказала это впервые. В тот день, когда он, собрав вещи, стоял в дверях. Тогда это прозвучало как приговор их отношениям, как окончательное отлучение его от всего, что было общим. Теперь это звучало как напоминание, что он здесь чужой, временный гость, которого лишь изредка готовы терпеть.
Три года назад у Никиты был день рождения. Четырнадцать лет. Лев хотел устроить праздник, снять лофт, позвать друзей сына. Лариса запретила. «Никаких лофтов. Дома посидим, по-семейному». «По-семейному» означало — она, Никита и бабушка. Лев пришел с подарком, чувствуя себя лишним на этом «празднике жизни». Никита тогда весь вечер был сам не свой, а потом Лариса обвинила Льва, что он испортил ребенку настроение своим присутствием. «Ты как ходячий упрек, — сказала она ему тогда. — Смотришь на нас, и будто судишь».
— Я знаю, чья это квартира, Лариса, — тихо, почти без выражения сказал Лев. — Можешь не напоминать. Я прихожу сюда не к стенам, а к сыну.
Он снова повернулся к Никите:
— Сынок, если нужна будет моя помощь — любая — ты только скажи. Телефон мой знаешь.
Никита молча кивнул. Он не мог говорить. В горле стоял ком.
Лев посмотрел на Ларису. В ее глазах плескалась привычная смесь боли, гнева и какой-то застарелой обиды, которую он так и не смог понять до конца за все годы их совместной жизни и последующего развода. Он когда-то любил эту женщину. Может быть, частичка этой любви еще тлела где-то глубоко, под пеплом взаимных упреков. Но сейчас он чувствовал только усталость. Бесконечную, изматывающую усталость.
— Я пойду, — сказал он. — Позвони, Никит.
Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь тихо щелкнула.
Лариса осталась стоять посреди кухни. Руки ее дрожали. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Унять сердцебиение.
— Вот видишь, — сказала она Никите, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Твой отец ведет себя, как всегда. Опять сбежал. Как только до дела дошло, сразу в кусты.
Никита медленно поднял голову. Глаза его были сухими, но взгляд — тяжелым, взрослым.
— Мам, — сказал он очень тихо. — А ты когда-нибудь думала, что он ушел из-за тебя?
Лариса замерла. Вопрос сына ударил ее под дых, выбив воздух из легких.
— Что? — переспросила она растерянно. — Что ты такое говоришь, сынок? Я? Да он...
— Ты всегда говоришь, что это твоя квартира, — продолжал Никита тем же тихим, бесцветным голосом. — Что все здесь твое. А он — чужой. Может, он и ушел тогда, потому что ему просто не было здесь места? Рядом с тобой.
Лариса смотрела на сына, и слова застревали у нее в горле. Семь лет она выстраивала оборону, семь лет она была жертвой, брошенной женой, матерью-одиночкой, вынужденной тащить на себе сына. А теперь этот самый сын, ее кровиночка, ее единственная опора, говорил ей такое...
— Никита... ты не понимаешь... — пролепетала она.
— Я все понимаю, мам, — он встал. — Я уже не маленький. Я семь лет слушаю, как вы друг друга ненавидите. И как вы оба... делаете мне больно.
Он развернулся и пошел в свою комнату. Дверь за ним закрылась так же тихо, как недавно закрылась входная дверь за отцом.
Лариса осталась одна на своей кухне, в своей квартире. Внезапно стены, которые всегда давали ей чувство защищенности и правоты, начали давить. Она обвела взглядом знакомую обстановку: вот стол, за которым они когда-то ужинали все вместе, еще до того, как брак затрещал по швам, как старая лодка в шторм; вот подоконник, где стояли ее любимые фиалки, которые Лев всегда забывал поливать. Каждая мелочь кричала о прошлом, о несбывшихся надеждах, о принятых когда-то решениях.
«Эта квартира была моей еще до нашего брака», — эхом пронеслось у нее в голове. Да, была. И осталась. Только вот счастья в ней почему-то не прибавилось. Скорее, наоборот. Она вспомнила слова Никиты: «Может, он и ушел тогда, потому что ему просто не было здесь места? Рядом с тобой».
Она села на скрипучую табуретку, ту самую, на которой только что сидел Лев. Впервые за долгие годы ее несокрушимая уверенность в собственной правоте дала трещину. А что, если Никита прав? Что, если в ее стремлении защитить себя и сына от боли, она сама стала источником этой боли? Что, если ее вечная поза «осажденной крепости» не защищала, а разрушала?
Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Льва: «Лар, прости, если был резок. Давай попробуем ради Никиты найти общий язык. Он уже взрослый, ему нужна наша поддержка, а не наши вечные ссоры».
Лариса смотрела на экран. Рука сама потянулась написать что-то едкое в ответ, привычно обвинить его во всех смертных грехах. Но палец замер над клавиатурой.
А что, если... попробовать? Ради Никиты. Ради себя. Может быть, еще не все потеряно? Может быть, можно перестать делить сына, как спорную территорию?
Она подняла глаза на закрытую дверь комнаты Никиты. Тишина в квартире звенела. И в этой тишине отчетливо слышался вопрос, который она боялась задать самой себе все эти годы: а что, если бы тогда, семь лет назад, она не напомнила Льву, чья это квартира? Не тыкала его носом. Что, если бы она попыталась... понять? Услышать?
Ответа не было. Только гулкая пустота в груди и привкус горечи на губах, такой же, как семь лет назад. И тихий, почти неразличимый шепот сомнения: а вдруг еще не поздно? Или уже... поздно?
Она снова посмотрела на телефон. Палец дрогнул.
— Ну и где твой хваленый отец, а, Никит? — эти слова, сказанные ею всего час назад, теперь звучали в ее голове как эпитафия ее собственным ошибкам. Она сидела одна в своей квартире, и эта квартира, ее крепость, вдруг показалась ей заточением. И главный вопрос, который теперь мучил ее, был не о Льве и не о Никите. Он был о ней самой. Сможет ли она когда-нибудь выбраться из этой тюрьмы, которую сама себе построила?
🎀Подписывайтесь на канал💕