Первые лучи утреннего солнца золотистыми нитями пробивались сквозь щели в жалюзи. Я проснулась, открыла глаза с ощущением, будто мне на грудь положили бетонную плиту. Я достала градусник и поставила себе под мышку.
Цифры на электронном градуснике безжалостно показывали 38.3. Горло саднило так, будто я проглотила наждачную бумагу. В висках пульсировала тупая боль. Всё тело ломило, словно после марафона с препятствиями.
Я потянулась за стаканом воды на тумбочке. Но он оказался пустым, с едва заметным отпечатком моей помады на краю.
"Сереж..." — попыталась я позвать мужа, но голос сорвался на хриплый шёпот. Пришлось толкнуть его в бок локтем.
"М-м-м?" — он перевернулся на другой бок, не открывая глаз. Его дыхание оставалось ровным и спокойным, будто я не будила его среди ночи уже третий раз за последние несколько часов.
"Воды... пожалуйста..." — прошептала я, чувствуя, как пересохшее горло сжимается от каждого слова.
Сергей кряхтя поднялся, шаркая босыми ногами по паркету. Через пять минут вернулся с пол-литровой пивной кружкой (не догадавшись налить в стакан). Поставил воду передо мной и тут же плюхнулся обратно в постель, натянув одеяло до подбородка.
Вода оказалась тёплой, с явным привкусом хлорки, но я была слишком благодарна за эту малость, чтобы жаловаться.
На кухне меня ждал безрадостный сюрприз. Вчерашние тарелки с засохшими остатками ужина в раковине, крошки на столе, образующие причудливый узор, и пустая коробка от чая, которую я точно помнила полной ещё вчера.
Я прислонилась горячим лбом к прохладной дверце холодильника, закрывая воспалённые веки, когда услышала знакомый топот маленьких ног.
"Мама, я голодная!" — канючила пятилетняя Алиса стояла в дверях кухни в розовой пижаме. Её светлые кудри растрепались за ночь, образуя забавный ореол вокруг сонного личика. — И Фрося тоже хочет кушать!"
Она протянула мне потрёпанного плюшевого кролика, которого мы "кормили" уже третий месяц подряд.
"Сейчас, солнышко..." — мой голос звучал как у старухи-процентщицы из "Преступления и наказания". Руки сами собой потянулись к коробке с хлопьями. Это самое простое, что я могла приготовить в таком состоянии. Пальцы дрожали, когда я наливала молоко, и часть его пролилась на стол, образовав молочную лужу.
Пока Алиса с аппетитом хрустела хлопьями, я попыталась присесть на кухонный стул, но тут из спальни донёсся громкий, глубокий кашель. Это было явно не то сухое покашливание, которое можно было бы проигнорировать.
"Кажется, я заболеваю," — объявил Сергей, появляясь на кухне с градусником под мышкой.
Его обычно подтянутое лицо было бледным, волосы на лбу мокрые от пота.
"У меня, кажется, температура, - хрипло простонал он. - И горло першит. И голова болит. И вообще всё."
Я протянула руку, чтобы прикоснуться ко лбу. Он действительно был теплым, но не более того. В груди кольнуло странное чувство — смесь жалости и раздражения, как когда видишь ребёнка, который явно преувеличивает свои страдания.
"Ложись, я принесу тебе чаю," — сказала я, хотя каждая клеточка моего тела умоляла лечь обратно в постель, завернуться в одеяло и забыться тяжёлым сном.
День прошёл, как в тумане.
Я варила куриный бульон (Сергей утверждал, что только бабушкин рецепт с лавровым листом и целой луковицей помогает ему при простуде), бегала в аптеку за лекарствами (для него — дорогие порошки с лимонным вкусом и витаминные комплексы, для меня — дешевые таблетки парацетамола). Потом утешала Алису, которая скучала без обычных игр и требовала внимания.
К вечеру температура у меня спала, но голова всё равно гудела, как улей. В горле поселился комок, который не получалось проглотить.
На третий день Сергей устроился на диване, укутавшись в моё любимое тёплое одеяло до носа, и смотрел сериалы на полной громкости.
Я приносила ему чай с лимоном (точно три дольки, как он любил, причём обязательно с мёдом, но не слишком сладкий), тосты (поджаренные ровно до золотистой корочки, но не пересушенные) и градусник (который он забывал стряхивать после каждого использования, так что приходилось проверять самой).
"Мамочка, у меня горлышко болит," — Алиса прижалась ко мне горячим лобиком.
Её обычно розовые щёки пылали неестественным румянцем. Термометр безжалостно показал 38.1.
Теперь в нашей маленькой двухкомнатной квартире было двое лежачих больных и одна ходячая - это я.
Моя температура давно спала, но слабость осталась. Ноги подкашивались, а руки дрожали, когда я пыталась налить воду в стакан.
Однако некогда было думать об этом. Нужно было менять Алисе пропотевшую за ночь пижаму, варить ей манную кашу "как в садике" (с пенкой, но без комочков), читать сказки (только про принцесс, про животных она сегодня слушать не хочет).
Всё это пока Сергей в соседней комнате смотрел футбол, периодически вскрикивая и стуча кулаком по подлокотнику дивана.
"Дорогой, может, ты посидишь с Алисой? Мне бы прилечь," — рискнула я попросить на четвертый день, когда голова раскалывалась от боли, а в глазах плавали тёмные пятна.
"Ты же уже здорова, - удивился он, не отрываясь от телефона, где шёл какой-то захватывающий матч. - А у меня ещё слабость. И послушай, как я кашляю!"
Он продемонстрировал глубокий, драматический кашель, после чего добавил:
"Да и финал Лиги чемпионов скоро начнётся... Ты же знаешь, как я ждал этот матч."
Я закрыла глаза, считая до десяти, чтобы не сказать чего-то лишнего.
В детской Алиса капризничала, требуя очередную серию "Холодного сердца" (третью за сегодня). На кухне ждала гора немытой посуды, а в раковине засыхала кастрюля из-под того самого "целебного" бульона.
А мне хотелось просто лечь, накрыться одеялом с головой и провалиться в сон хотя бы на час. Всего один час.
Вечером пятого дня, когда я на коленях вытирала разлитый Алисой компот, раздался резкий звонок в дверь.
На пороге стояла моя мама, с огромными сумками, полными лекарств, фруктов и домашних пирогов с яблоками — моих любимых с детства.
"Дочка, ты выглядишь ужасно!" — первое, что она сказала, переступив порог, её глаза расширились при виде моего осунувшегося лица и тёмных кругов под глазами.
Я не выдержала и разрыдалась прямо в прихожей. Я обхватила мамину талию, как в детстве, когда падала с велосипеда или не могла решить сложную задачку по математике и ревела.
Она повела меня на кухню, усадила на стул и начала готовить чай, попутно раздавая указания голосом, не терпящим возражений:
"Ты — спать. Сейчас же. Сергей! — её голос прогремел так, что мой муж появился на кухне через три секунды, с выражением виноватой овцы на лице. — Твоя жена больна. Завтра я забираю Алису к себе. А ты будешь ухаживать за женой. Понятно?"
Сергей открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с тёщей и только кивнул, потирая шею. Это его любимый жест, когда он чувствовал себя загнанным в угол.
Утром я проснулась от непривычной тишины. На тумбочке стоял стакан воды, тарелка с идеально поджаренными тостами (ровно такие, какие я обычно делаю ему) и записка: "Спи, родная. Я всё улажу."
Подписано корявым мужским почерком.
Из гостиной доносился голос Сергея. Он читал Алисе сказку по телефону (мама действительно забрала её к себе, как и обещала). На кухне пахло куриным бульоном. Конечно, не таким ароматным, как мой, с явными нотами перебора с перцем, но зато приготовленным не мной.
Когда я вышла в гостиную, закутавшись в тёплый халат, Сергей поднял на меня виноватые глаза:
"Прости... Я просто не понимал, как тебе тяжело," — он почесал затылок, глядя на свои носки — разные, как я заметила. — "Я... я позвонил своей маме. Она рассказала, как болела, когда я был маленьким. Как она... как она тоже не могла просто лечь и поболеть. Прости..."
Я хотела сказать что-то колкое, что копилось все эти дни. Но вместо этого просто прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах его одеколона, смешанный теперь с ароматом переперченного бульона.
Может, на этот раз он действительно понял. А может, нет.
Но сегодня, впервые за последние пять дней, я наконец-то могла поболеть по-настоящему - с книжкой, чаем и полным правом ничем не заниматься.
Хотя бы один день. Один единственный день, когда можно было просто быть больной, а не врачом, сиделкой и служанкой в одном лице.