Это блок небольших рассказов, связанных общими героями, но каждый из них представляет собой отдельную историю.
Дед Филипп сидел на крыльце, оперевшись подбородком на руки, сложенные на рукояти старого, отполированного ими и временем посоха, и смотрел на опускающееся за горизонт солнце.
Близился июль, а он всё равно мёрз, от старости ли, или оттого, что начало лета в этом году выдалось холодным и дождливым, и дед Филипп был вынужден накидывать на плечи тонкий синий, не вспомнить уж какого года пошива, ватник и надвигать на лоб старенькую кепку. Кепка и вовсе была для него вещью универсальной и защищала и от жары, и от холода, и от ветра.
Дед давно не покупал себе никакой одежды. Да и зачем. Жена покойная, Полюшка, экономная была. Запасла впрок и рубах, и штанов, и белья нижнего. Ему и не сносить этого всего, сколько там того времени осталось. И сапоги есть. Когда-то обувь так делали, на века. Не то что нынешние яркие и бесполезные штиблеты, у которых подошва отклеивается на второй неделе носки. А сапоги даже его шаркающую походку выдерживают с честью. Интересно, хоронить-то в них можно? Или же не полагается? И для этой церемонии готово всё было у деда. Она же, Полюшка, заранее озаботилась. Только ей быстрее, чем ему, понадобилось. Ох, грехи наши тяжкие. Он вздохнул.
Дед Филипп не страдал от одиночества. Без жены — да, скучал. Как-никак больше чем полвека вместе прожили. А оттого, что приходилось дни коротать одному, нет. Делал он сейчас всё медленно. Пока встанет, пока приготовит поесть, приберётся маленько, в грязи никогда не жили, шаг туда, шаг сюда, глядишь, и день почти прошёл. Хотя, если разобраться, одиноким дед Филипп не был. Сын Матвей, невестка, внуки. Только поссорились они с ним. Как Полю схоронили, Матвей начал заговаривать, чтобы отец дом продал да переехал в город. Но тот только головой покачал.
- Нет, — сказал. — Жил я здесь, здесь и свой век закончу. К вашим порядкам не приучен, у меня расклады свои. Сам себе хозяин, привычней мне так.
Внучка в слёзы. Мол, папа, ты говорил, что продадим дедов дом, и будут мне деньги на большую половину квартиры, а теперь что же. Внук тоже губы дует, невестка фырчит, Матвей злой сделался. Дед Филипп взглянул на фотографию своей Полюшки с чёрной лентой в уголке и тяжело на сына посмотрел:
- Что же это ты, Матвей, без меня распорядился всем? Я ведь живой ещё. Может быть, и хотел бы рядом с матерью твоей лечь, да, видно, у Господа свои планы. А вы в моём доме на меня волками глядите, так что же в вашем будет? Нет, сынок, я уж тут как-нибудь справлюсь.
- Справишься? - Разозлился Матвей совсем. - Ну тогда, батя, и справляйся. От меня помощи не жди.
- Думаешь, помру без неё, без помощи твоей, быстрее? Тут уж, Матвей, как срок выйдет.
Уехал сын, дверью хлопнул. И с той поры носа не кажет. Крепко обиделся. Дед Филипп, как и обещал, справляется. Дом крепкий, добротный. Сам хозяин и ставил его. Каждый гвоздик с любовью вбит, каждая дощечка тщательно прилажена. Вот дом и не подводит.
- Ты, Филя, правильно сделал. - Утешает соседка Степанида. Давно они по соседству живут. Свадьбы друг за другом играли и овдовели так же. - Потому как, когда у человека свой дом есть, он оплот и надёжу чувствует. А без своего угла ты кто? Голь перекатная. Стал неугоден, и что?
Дед Филипп кивал, соглашался. Ему и правда хорошо в родной деревне, в знакомых стенах. А в городе том что? Были они с Полей у Матвея в гостях. Выйдешь из дома — асфальт везде, травинки лишней не отыщешь, люди хмурые ходят, не здороваются, машины кругом, только успевай по сторонам глядеть. Так и просидели всю неделю на кухне у телевизора.
Вернулись, аж выдохнули с облегчением. Полюшка сперва в огород бросилась, полоть да поливать. А потом к соседкам. До чего хорошо. Сядут на крылечке, а Поля хвалится, какой у сына ремонт, какая ванная, сокрушается, что невестка не готовит совсем, всё еду готовую заказывает. А те жене свои новости докладывают: кто к фельдшеру ходил, у кого коза приплод принесла, да какие нынче сорта огурцов сажать стоит. И так душевно всё, по-домашнему. Какой там город.
В деревне дед Филипп знает всех от стара до мала, и его знают, здороваются. Только дом его на краю стоит, к лесу ближе. Сам такое место выбирал, по молодости охотился, да места грибные и ягодные наперечёт знал. Сейчас, конечно, и глазами слаб стал, и нагнуться лишний раз тяжко. А мимо двора его оттого, что на краю он, ходят немногие. Но уж если пройдут, так непременно остановятся, поприветствуют, о здоровье расспросят. А город...
Старик поднялся и, покряхтывая, пошёл в дом. Включил свет. Аккуратно положил несколько ложек каши в любимую глиняную миску, залил козьим молоком, что Степанида с утра принесла. Ел неторопливо, размеренно. Аккуратно собрал кусочком хлеба оставшиеся в тарелке белые капли. Поставил чайник, включил телевизор. На экране мальчишка какой-то пищал песню женским голосом.
Дед Филипп поморщился. Кто ж их там на телевидение это отбирает? Раньше что дикторы, что певцы — это ж для слуха бальзам. Голоса сильные были, поставленные. А сейчас мужик что комар пищит, а все ему хлопают. Мальчишка выть перестал, уступив место на экране популярному ведущему. Его дед Филипп знал. Тот всегда рассказывал что-то интересное. Старик оживился, устраиваясь перед телевизором, как вдруг с улицы донёсся какой-то шум, словно ругается кто-то. Прислушался, вроде, Степанидин голос. Нехотя поднялся, вышел на крыльцо.
- Стёпушка, ты? Случилось чего?
- Да ты гляди, Филипп, что делается! Митяй, иpoд, пьяный в огород завалился. Ой, помидоры мне поломал, Филя! Уж я их от вершинной гнили берегла, берегла, а от этого супoстата не сумела! Филипп, и ведь не встаёт, зapaзюка эдакая!
- А ну, погодь! - Дед Филипп приосанился и поспешил на помощь. Самому ему казалось, что идёт он споро и сноровисто, однако дорога до недалёкого Степанидиного огорода потребовала усилий и времени.
Митяй лежал среди грядок, подмяв под себя несколько помидорных кустов, и что-то мычал нетрезво.
- Плохо дело. - Покачал головой старик. - Помидоры твои, Стёпа, не спасти уже. Каюк им, Степанида. Так я тебе скажу. Пущай лежит.
- Сама вижу, не учи. - Горестно махнула рукой соседка. - Эти-то ладно теперь. Только он ведь вставать будет. Остальные переломает, кoбель непутёвый.
Дед задумался. Переломает, как пить дать.
- Неси, Стёпушка, воды. - Велел он. - Да похолоднее.
Женщина кивнула понятливо и поспешила в дом. Вернулась с половиной ведра, даже меньше чуток, воды, больше поднимать тяжело.
- Лей! - приказал дед Филипп.
А когда она плеснула на Митяя, огрел того несильно посохом своим и закричал грозно:
- А ну, подъём, шантрапа! Вот сейчас крапивой пройдусь! Узнаешь!
Тот вскочил ошалело, с трудом, шатаясь и мотая мокрой головой.
- Дед...
- За мной иди! - Старик для верности подтолкнул Митяя в спину по направлению к своему крыльцу. - Да гляди, Митька, не сломай ещё чего!
Митяй пошёл, спотыкаясь, враскачку, балансируя на крыльце руками. В доме дед Филипп, вздохнув, набросил на вторую кровать старое одеяло, приказал:
- Ложись!
Тот упал лицом вниз и вскоре тяжело захрапел. Старик осуждающе покачал головой. Сам он и по молодости не сильно пил. Не уважал этого дела. Совсем немного, в праздники, вместе с Полиной. А у Митьки и дед буян знатный был, и отец. Сгинули оба. Отец уехал вахтовиком, да произошло там неладное что-то, а дед от болячки загнулся, рак желудка называется.
Парень рос с матерью, слушался Валентину не сильно. Ещё пацаном дед Филипп бывало, ловил его на проделках. Пару раз даже прошёлся крапивой по мягкому месту, как самого учили. Деда Митяй раньше побаивался и уважал. Так то раньше. А сейчас храпит мокрый, испачканный огородной землёй, стонет пьяно во сне. Глянуть тошно. И телевизор смотреть расхотелось тоже. Он вздохнул, посмотрев ещё раз на натужно дышащего гостя, перекрестился на Полинину иконку и лёг, попросив неразумному Митьке пути истинного.
Утром проснулся рано, Митяй ещё спал. Дед Филипп разглядывал его спящего и размышлял о том, какие разные люди вырастают из вроде бы одинаковых детей. Взять его Матвея и того же Митьку. Оба, хоть и в разное время, росли шебутные, озоровали знатно, не раз получали трёпку от взрослых. Но Матвей вырос, остепенился, учиться уехал. А как обзавёлся семьёй, так и вовсе сделался серьёзным да прагматичным, иногда даже слишком. А Митька тот учёбу бросил, вернулся в деревню, женился на хорошей девушке, Ксюше, сынок народился. А он всё куролесит, не угомонится. Каждый год хлеще прежнего. Того и гляди с работы погонят.
Митяй заворочался, открыл мутные от сна глаза и непонимающе уставился на старика.
- Дед Филипп, ты?
- Нет, Богородица. - Старик насупился. - Ты чего вчера учинил, Митька? Пошто к Степаниде в огород полез? Из портков коротких не вырос по чужим огородам шариться?
- Я? - Удивился Митяй и сел на кровати, обхватив руками лохматую голову. - Не помню, дед Филипп. Ей-богу, не помню!
- Да куда тебе. Ты с какого горя али с радости так налакался, кoбелёныш?
- С горя. - Буркнул дедов гость, вставая. - Вода есть, дед?
- В ведре. - Дед Филипп кивнул на табурет в углу. - Только мало её там. Свежей бы принёс.
- Принесу. - Согласился Митяй, жадно большими глотками поглощая живительную влагу. - Сейчас только...
- Ладно уж. - Всё ещё сердито кивнул старик. - Знаю, что принесёшь. Садись вон к столу, покормлю.
- Ой нет. - Митька замотал головой. - Не могу. Кусок в горло не пойдёт.
- Тогда вот, чай пей. Варенье кислое, клюквенное. Подходяще тебе сейчас будет. Пей и рассказывай.
- Да чего рассказывать. - Митяй вздохнул. - Ксюшка с матерью за порог выставили. Сказали, пока за ум не возьмусь, чтоб не приходил. И Ваську видеть не дадут.
- И чего ты решил?
- Чего... Ночевать где-то надо. Я к Сашке Прохоровскому. Посоветоваться.
- Посоветовался?
- Как видишь. Помню, сели, баб поругали, хотел к Ксюхе идти, доказывать, что мужик...
- А доказал Степанидиным помидорам. Эх, Митька, Митька. Выдрать бы тебя по старой памяти, да силы уж у меня не те. А Саньку увижу, будет у меня с ним беседа. Сам непутёвый семью потерял, и тебя туда же тащит.
- Зато принять не отказал. Ты, дед Филипп, всё знаешь, всё понимаешь, только куда мне идти, коль из дома погнали?
Дед задумчиво помешал ложечкой остывающий чай.
- Вот что, сокол мой ясный. У меня останешься. Поживёшь, подумаешь, как тебе дальше быть.
- Ты серьёзно, что ли, дед? - Митяй отодвинул кружку с чаем.
- Куда уж серьёзней. Ты вот что. Давай, воды набери, баню затопим. Выпаришь дурь свою, а заодно и грязь смоешь. Вид у тебя, словно не у Прохоровского был, а в хлеву гостевал. Завтра пойдёшь к бригадиру, повинишься, что на работу не вышел, чтоб не уволил он тебя. А там поглядим. И не возражай мне!
- Да я и не собирался. - Митя мотнул головой. - От души, Филипп Петрович. Не ожидал.
- Только гляди, Митька. Бормотухи этой в доме моём при Полине не было, и теперь не будет! Понятно это?
- Да понятно, дед. Думаешь, мне самому Ксюху потерять хочется или Ваську. Показывай, куда воду наливать.
- Идём. А то, может, всё же поешь чего.
- Да нет, дед Филипп, потом. Правда, кусок сейчас в горло не лезет.
- Ну-ну.
Митяй и баню в тот день натопил, и разговаривали они с дедом Филиппом допоздна. Оказалось, что поговорить и разобраться в каких-то вещах и ситуациях можно и на трезвую голову. Митяй сидел хмурый, мычал что-то, мялся, с трудом подбирая слова, потому что каяться по пьяной лавочке легко, а объяснить самому себе, зачем ты гробишь жизнь свою и своих близких, не так-то и просто.
- Я у тебя поживу, дед? - Попросил Митя уже сам.
- Так я тебе про это с утра уже говорил. Живи. Не стеснишь. А чего не потерплю, сам знаешь.
- Знаю. Понял уже.
Так и остался у деда Филиппа Митяй.
- Чего это ты, Филипп, Митьку привечаешь? - Подозрительно поинтересовалась Степанида. - Ксения его с порога погнала, так он, гляди ты, у тебя устроился, как на курорте. Нахлебник.
- Ну, он у меня на том курорте, считай, воды лечебные пьёт. - Усмехнулся дед Филипп. - Знаешь, как баре раньше на воды катались? Так и Митька. А в промежутках этот "нахлебник" вон забор сделал, баньку подлатал, дрова переколол. Заодно с бригадиром своим помирился, а с Прохоровским и знаться забыл. Знаешь, Стёпушка, выгнать человека проще всего, а вот дать ему возможность ошибку свою исправить не всякий захочет. А Митяй, он парень хоть и заводной, но не глупый, и жену с сыном любит. Только сам пока этого не понимает, потому как вместо того, чтоб дельное ему что посоветовать, некоторые персоналии только с толку его сбивают.
Задумалась Степанида, спорить не стала. Но слухи, видать, пошли по деревне. Потому что явилась через некоторое время Ксюшка, встала у порога.
- Мить, домой пойдём. Чего ты по чужим людям?
- А мне дед Филипп не чужой. - Нахмурился Митя. - Чужие те, что из дома гонят, а понимают только свои. Ладно, Ксюш, прости, я сам виноват. Как там Васька? Спрашивает хоть?
- Скучает. Спрашивает, когда папка вернётся.
- Не врёшь?
- Не вру. Хоть у мамы своей спроси. Она, между прочим, тоже переживает.
- Ксюшка, чего у крыльца мнёшься? - Не выдерживает дед Филипп. - В дом иди.
- Да нет, Филипп Петрович, спасибо! Я за Митей.
- А и верно, забирай своё сокровище. Да не разбрасывайся больно-то. Вы, молодые, того не понимаете, что не всё на криках, да упрёках взаимных держится. Знаешь, как раньше говорили: сесть рядком, поговорить ладком. Зря, думаешь? Нет, Ксюшка, не зря. Ты его послушай, он тебя. Глядишь, и договоритесь.
- Договоримся. - Улыбнулась Ксюша. - Мить, ну что, идём, что ли?
- Сейчас. - Митя поднялся на крыльцо, крепко пожал руку деду Филиппу. - Спасибо тебе, Филипп Петрович, что человека во мне видеть не перестал. Я на днях заскочу, пару балясин заменить осталось.
- Заходи, Митя. Рад буду. - Старик кивнул. - Только уж больше на Степанидины помидоры не покушайся, да и всё остальное... Понял ведь ты меня?
- Понял, дед. Чего не понять. Если со мной по-людски, то и мне по-другому нельзя. Будь здоров, дед Филипп.
- И вам не хворать, ребятушки.
Он незаметно перекрестил их вслед и вернулся в дом. Без шумного зубоскала Митяя там было тихо и пусто. Ну да ничего, помочь оно надо, а вот жизнь за другого не построишь. Каждый только сам должен.
- Так ведь? - Спросил у иконы. Кивнул удовлетворённо, словно услышал одобрительный ответ, и включил телевизор...
*****************************************
📌 Подписка на канал в Телеграм 🐾
***************************************