Концерт №1 для бокала с оркестром: как музыка и вино формируют восприятие

Концерт №1 для бокала с оркестром: как музыка и вино формируют восприятие

Редактор SWN Яков Лысенко размышляет о параллелях между музыкальной и винной инициациями.

Содержание

• Экспозиция
• Разработка
• Реприза
• Каденция
• Кода

Музыка и вино – вершины своих медиумов: ни одно другое искусство не способно так мгновенно проникать в человека, минуя сознание; ни один другой напиток не способен доставлять столь мощное сенсорное впечатление, приводить в движение мысль. Только у вина есть свой греческий бог – Дионис. Музыке в этом смысле покровительствует Аполлон, но музыканты веруют скорее в Баха. Оба явления объединяют людей, культуры, связывают с вечностью.

Встреча с великими – музыкой и вином – не требует подготовки. На то и великие, что понятны каждому. Но чтобы осознать, почему именно это вино или этот опус отправляет в полет, нужно время. Мы склонны выстраивать иерархии, чтобы создать иллюзию порядка, контроля, обуздать внутренний хаос. В вине и музыке есть общепринятые ориентиры, но опираться на них совсем не обязательно. Музыкальный путь, как и винный, не линеен: у каждого он свой – потому и представляет интерес. Отчасти он проекция личности, ее неочевидного пути к познанию.

Случайно вытащенная другом из погреба бутылка, стихийный залет в филармонию на ранее незнакомого композитора – и вы уже движетесь в другом направлении, даже не вполне это осознавая. В этом смысле мы беспомощны и счастливы одновременно – никогда не знаем, что нас ждет. Винная/музыкальная неизвестность в какой-то мере делает ежедневное пробуждение чуть менее тяжким.

И все же с каждым новым витком ожидания усложняются, возникают новые вопросы. Любая градация индивидуальна, я лишь могу зафиксировать свою винно-музыкальную эволюцию и пригласить поразмышлять о вашей. Помним, что вино, как и музыка, – про контекст: где, как и с кем. Самые яркие воспоминания могут быть сверстаны простейшими винами, незамысловатыми мелодиями. Каждый опус/вино из списка заслуживает второго, третьего, четвертого шансов. Вслушаться – и поймать ранее не замеченное. Важно сохранить гибкость, не законсервироваться. Мир вина, как и музыки, как и других видов искусства, прекрасен своим разнообразием: внутри, казалось бы, самой затертой, простецкой категории есть свои гении. Сужение кругозора – путь к тирании.

Экспозиция

Первый контакт. Задача – не спугнуть, влюбить: апеллируем к понятным инстинктам. Ребенок морщится, взяв в рот что-то горькое, радуется, когда сладкое. Начинаем с дружелюбных, понятных вин с яркой фруктовой составляющей – хрустящего петната или просекко, тропического новозеландского совиньона или слегка off-dry рислинга.

Сладко – значит безопасно. К тому же у этих стилей легко опознаваемые ароматические профили, автоматически отпечатывающиеся в памяти. Легкий дофамин – угадать яблочко, белые цветы в просекко, маракуйю, крыжовник в совиньоне, персик, лимон в рислинге. И вот при взгляде на винную карту строчки – уже не просто строчки.

Не сторонимся красных даже при первом знакомстве. Выбираем легкотелые кюве с едва ощутимыми танинами, нередко выполненные с частичной карбонической мацерацией: гаме из Божоле, бленд вальполичеллы классико, пульсар из Жюры, сенсо из Лангедока или Свортленда. Испуганные дешевыми бордоблендами с агрессивными танинами, некоторые надолго теряют интерес к красным винам. В ответ рынок адаптировался – на смену терпким винам пришли те, что легко спутать со смородиновым соком.

По тому же принципу – увлечь, а не отпугнуть – стоит выстраивать и начальное знакомство с академической музыкой. XIX век подарил балеты «Жизель» Адольфа Адона, «Дон Кихот» Людвига Минкуса и «Лебединое озеро» Петра Чайковского, в основе которых – легко читаемая драматургия, выразительная, запоминающаяся мелодика. Мягкий заход в оперную вселенную обеспечат «Кармен» Жоржа Бизе и «Травиата» Джузеппе Верди с внятными эмоциональными линиями и музыкальными темами.

Первый концерт Чайковского с начальных аккордов врезается в память – при всей своей симфонической сложности он считывается даже неподготовленными слушателями. Мощная экспозиция, меланхоличная передышка, финальный вихрь – эмоциональное вовлечение неизбежно. Главное – зародить интерес, открыть простор для движения ко все более сложным формам.

Разработка

По мере развития дегустационного опыта исключаем приторность, присматриваемся к стилям посуше – с оформленным балансом сладости и кислотности. Подступаемся к более изящным игристым с касанием традиционного метода: каве, тренто. В белых сохраняем яркую фруктовость, но в то же время ищем большей свежести. В этом смысле понятно яблочно-цитрусовое шабли, сансер с крыжовником и белыми цветами, грушево-миндальный соаве, южноафриканский шенен с персиком и акацией. Постепенно усложняем красные, усиливаем танинную структуру: подступаемся к базовому кот-дю-рону, луарскому кабфрану, сицилийскому неро д’авола.

Расширяем и музыкальную палитру, но без резких скачков. В балете «Золушка» Сергея Прокофьева сказочный сюжет смягчает острые ритмы, демонические диссонансы. Сатирическая тематика оперетты «Москва – Черемушки» облегчает первое столкновение с музыкальным языком Дмитрия Шостаковича, что про сочетание драматизма и иронии, резкие контрасты, фьюжн классики с современными жанрами – от марша до джаза.

С гением Модеста Мусоргского знакомимся серией коротких фортепианных зарисовок «Картинки с выставки». У каждой – легко считываемый сюжет, своя яркая мелодия, а связующая их тема «прогулки» поддерживает общую симфоническую цельность.

Концертную программу пополняем Первым фортепианным концертом Ференца Листа. Драматичный диалог фортепиано и оркестра, выдержанный в романтическом духе, – в нем преобладают светлые, торжественные интонации.

Обратимся и к религиозной музыке – истоку самой европейской музыкальной традиции. Именно в контексте богослужения формировались первые формы многоголосия, зарождалась гармония, утверждалась сама идея композиции как духовного высказывания. Начать можно с замирающей между отчаянием и покоем Lacrimosa из «Реквиема» Моцарта, а затем перейти к мессе Gloria Франсиса Пуленка, в которой светская легкость соединяется с религиозной интонацией.

Реприза

Добавляем в сложности, пробуя более «винозную» франчакорту, бургундский креман от проверенного домена. Постепенно приходим к мысли, что игристое может быть не просто аперитивными пузырями, но и серьезным вином на поразмышлять. От стальных белых переходим к контрастному стилю «а-ля бургиньон», понимаем, что бочка – крутой инструмент, дает винной мысли новое развитие.

Раскручиваем в бургундском Sydonios шенен блан из Мон-Луи, шардоне из Рюйи или Аконкагуа, опознаем мягкие дубовые нюансы, оцениваем степень их интеграции. Продвигаемся и в понимании красных: касаемся региональной Бургундии, ланге неббиоло, аутентичного ксиномавро, вводим понятные Правый и Левый берег – Сент-Эмильон и Сен-Жюльен, что зачастую «на фрукте».

Мы постепенно приближаемся к идее, что вино передает ощущение места. На это способна и музыка. Второй концерт Сергея Рахманинова – пасторальный портрет дореволюционной России. Концерт Эдварда Грига – не только музыкальное олицетворение романтизма, но и яркая зарисовка норвежской идентичности. Ловим элементы чешского фольклорного наследия в Симфонии № 9 «Из Нового Света» Антонина Дворжака. Они пересекаются с «новосветскими идеями», ведь эту музыку композитор писал еще в Нью-Йорке, вдохновляясь американскими духовными хоралами, негритянскими мелодиями и пейзажами прерий, не теряя при этом связи с родной Богемией. Богатая запоминающимися мелодиями, эта работа – идеальный старт для знакомства с жанром симфонии.

Каденция

Сложив представление об идеаль­ном балансе в игристых винах, мы готовы к встрече с их эталоном. Постепенно вводим шампанское, начиная с классических, проверен­ных домов. Отмечаем строгость, напряженность, щедрость, более точный баланс. В белых также ищем вертикальности, наэлектризован­ности – открываем хрустящий белоперечный грюнер вельтлинер из Австрии, стальной и лимонный немецкий рислинг, йодистый, соло­новатый крюшный мюскаде. Они улы­баются сдержанно, чаще встречают строгим взглядом, молчанием. Не лишенные фрукта, они не стремятся понравиться с первого взгляда – их нюансы требуют внимательного прочтения. Но усидчивые будут вознаграждены.

В красных наводим терруарный фокус, осознавая, что один сорт может звучать по-разному не только в отдельных регионах, но даже в соседних деревнях. На­чинаем ловить разницу между Жев­ре-Шамбертеном и Вольне, Марго и Сент-Эстефом, Серралунгой и Ла-Моррой.

Мы готовы к изучению балетного мира Игоря Стравинского. Его музыка не следует за тан­цем – она его ведет. Из-за сложных ритмов, политональности, неожиданных поворотов с ней тяжело и дирижеру, и танцовщику. Са­мобытная внутренняя энергия «Петрушки» гипнотизирует: закрываешь глаза, погружа­ешься в музыкальный транс. Так поступаем и при встречах со сложными винами, чтобы сосредоточиться на вкусе и аромате: глаза не отвлекают, чувства обостряются. Романтическую библиотеку пополняем фортепианной исповедью Роберта Шумана (Концерт ля минор), поэтическим Первым концертом для фортепиано Фридерика Шопена, а также образцом вечно юной, искрящейся музыки от Феликса Мендельсона (Скрипичный концерт ми минор).

И мы в целом готовы подступиться к авангар­ду – тонкой смеси джаза и французского неоклассицизма в Концерте соль мажор Мориса Равеля, вариационной фантазии «Рапсодия на тему Паганини» Рахманинова, дерзкому, гротескному Концерту № 3 Прокофьева. Касаемся и совсем контемпо­рари-работ – ироничного танго Альфреда Шнитке, пульсирующего, тревожного Etude № 6 Филипа Гласса, пионера минимализма.

Кода

Время проверяет вино на прочность, как и любое другое искусство. Для большинства вин старость приходит одна. Немногие достойны преобразиться с выдержкой. Но встречи с такими образцами – одни из самых запоминающихся. Сохранить юную фруктовость – но в то же время удивить широкой палитрой нишевой парфюмерии. В старых шампанских ловим воск, трюфель, имбирные цукаты, жареную гречку, тонкую замшу. Отводим бокал от носа и недоумеваем – как виноград вообще способен на такое?

Недоумеваем и, раскручивая йодисто-шалфейную эссенцию, как пьемонтский тиморассо, или бензольно-соленую, как санторинский ассиртико. В лучших белых с опытом мы все более ювелирно препарируем минеральность – что пыльность, напряжение, ощущение прохлады в текстуре, что ароматы мокрого камня, извести, кремня, что аскетичное послевкусие. Она же во многом – транслятор терруарной идентичности.

Осознаем, что даже с соседних грядок санджовезе в аппелласьоне Брунелло-ди-Монтальчино дает вина с разной интонацией. Исследуем, как разница в рельефе, композиции почвы, экспозиции создает разные вселенные внутри бургундских гран крю, лучших участков бароло, кот-роти.

С уходом в сухую стилистику мы начинаем закатывать глаза от любой остаточной сладости, вспоминая ошибки молодости. В тех случаях приторность была назойливой, перекрывала остальные составляющие баланса. Однако она может быть благородной, дружить с кислотностью, танинами. И когда все составляющие на пике, взаимопроникновении, можно говорить о великом десертном вине. Приближении к недостижимому идеалу.

Величие вина мы, в частности, оцениваем длиной послевкусия. Засеките, сколько с вами будет оставаться санторинский винсанто, токай, сотерн или мадера. Им явно есть чем поделиться, на что открыть глаза. И мысль их еще долго будет резонировать. Как и идеи, заложенные в великую музыку.

Большие композиторы – философы. И свой поиск ответов на вечные вопросы, мятежность они упаковывают в симфоническое полотно, пульсирующее благодаря новаторским художественным решениям. Так, Малер в масштабной Пятой симфонии рассуждает о жизни как испытании, Стравинский в музыкально-графичном балете «Аполлон Мусагет» – о роли художника, превращающего чувственный хаос в гармонию. Рахманинов в «Симфонических танцах», своем творческом завещании, тоскует по родине и размышляет о жизни и смерти, противопоставляя трагическому мотиву Dies irae жизнеутверждающую танцевальную линию. Шостакович же пытается ужиться с родиной в своей Пятой симфонии, написанной в разгар сталинских репрессий. Боль и страх в лоб могли стоить ему жизни – чтоб протест не раскусили, он пишет финал, внешне торжественный, на деле глубоко тревожный, отчаянный. Вагнер исследует трагедию героизма в непрерывном музыкальном действии оперы «Лоэнгрин», приходя к выводу, что врожденное человеческое недоверие делает невозможным существование идеала.

София Губайдулина в Концерте для скрипки с оркестром Offertorium размышляет о жертвоприношении, взяв за основу тему из «Музыкального приношения» Баха. Она появляется в начале в полной форме, а затем постепенно исчезает – нота за нотой, словно растворяясь в жертвенном акте. Позже она возвращается в новом, преображенном виде – как символ духовного возрождения. Все эти трансформации – в атональной, сонористической ткани. Губайдулина видела в музыке путь к Богу, а в творчестве – акт внутреннего самоотречения и служения. В этом смысле Бах для нее, да и для остальных музыкантов, – воплощение музыкального служения.

Приблизиться к его пониманию, начать слышать – большое дело, требующее времени. Один из главных памятников – «Месса си минор», масштабный синтез церковной и светской композиции. В рамках литургической формы здесь переплетаются отголоски барочных арий, итальянской оперы, французского танца, строгой ренессансной полифонии и протестантской хоровой традиции. Это не иллюстрация молитвенных текстов, а их новая формулировка с помощью инструментов контрапункта.

Бах писал мессу не столько для богослужения, сколько для внутреннего диалога. Работа растянулась на 25 лет, по мере написания он интегрировал в нее переработанные фрагменты своих сочинений, последние правки внес за год до смерти. Он бы наверняка продолжил править мессу в погоне за недостижимым идеалом. Его недостижимость – как в музыке, так и в вине – наше счастье.

Материал впервые был опубликован в Simple Wine News №175.

Иллюстрация на обложке: © Татьяна Платонова.