Честно говоря, моя крошечная квартирка — она как капсула времени: то пахнет хлебом, то уставшим ковром, а иногда вдруг заносит борщом так, что будто только что сварили, хотя всё уже немного по-прежнему и чуть-чуть не так. Солнце в конце дня, знаете, как распластанная кошка — льнёт к старым занавескам, растекается по балкону. Окно всё в пыли и запотелое, как будто хранит остатки моей жизни — тихо, бесшумно.
На стенах портреты. Да-да, я там еще молодая, волосы короткие, взгляд упрямый. Рядом Валентин — мой Валя, плечистый, хохотун, с улыбкой, которая умела укрощать мой характер... Как бы ни прошли годы — страшно сказать! — я иногда до сих пор рассматриваю нас двоих. Вот прямо сижу, смотрю: на себя, на него, и будто вспоминаю, какой могла быть. В углу плед в клетку — старый, потёртый, но такой родной. Не могу выбросить. И книги везде: возле плиты, на столе, даже на подоконнике. Хватаю их на ходу, трогаю спины пальцем, будто боюсь, исчезнут — и вместе с ними исчезну и я.
Звонок в дверь. Почему-то сердце сразу куда-то вверх срывается — в горло, в виски. Это свои. Дочь Вера: в глазах — надежда, в руке — эта вечная сумка, только шуршит. За ней светит Света — вытянутая, задумчивая, и неугомонный Петя: бурлит, скачет, живет. Пока я встречаю их у порога, кажется, будто солнца в доме прибавляется.
Я улыбаюсь, как умею. Всё внутри загорается и... где-то в самой глубине то ниточка тревоги, то полупрозрачный страх. Суета — моя стихия. Я между плитой и столом, одним глазом слежу за борщом, другим — за Светой, которая сапогом копается под стулом. Обнимаю Веру крепко-крепко. Сама чувствую, что слишком — аж неловко. Но так хочется: прижаться, напитаться теплом, хоть на минуту стать чем-то большим, чем просто "мама". Но Вера чуть сжимается в моих объятиях — как будто стесняется моего горла, не привыкла к такой слабости во мне.
– Я так люблю, когда вы приезжаете, – шепчу тихо, будто прошу прощения за эти слова.
А потом быстро:
– Ну, проходи, я бельё только что разложила. А борщ… остынет ведь!
Кажется, в голосе дрожь от того, что за словами — гора несказанного. Да и сама себе удивляюсь: что это я, трясусь, будто не я живу, а чужая женщина внутри меня, несмелая, растерянная.
Завтрак… как под водой: тише обычного, словно все боятся лишний раз чмокнуть ложкой. Дети хихикают, перешёптываются, иногда спорят. А я смотрю в окно или туда, где когда-то лежала рука Валентина. Болит эта пустота — тихо натягивает изнутри, а потом вдруг отпускает, и всё будто размазано… Я молодая — только во сне, только в воспоминаниях.
***
Новое утро. Просыпаюсь — и всё вокруг будто замерло, в стенах копится эхо от вчерашних голосов. Тянусь к книгам — сплошная привычка, как ритуал. Вдруг из-за книжки выпадает фотография. Валентин — смотрит, будто сквозь меня. – Ну, как ты, Лидия? – спрашивает. А я молчу, сама себе непонятная. Почему внутри прохладно, хотя всю жизнь согревала других?
Во дворе шум-гам: Света с Петей выясняют, чей пазл важнее. Их ссоры — музыка жизни, настоящая, колючая. Вот бы мне — просто взять за руку, почувствовать рядом живое… Нет, я вытираю наволочку: прятать следы слёз на ткани проще, чем в душе.
Вера появляется — осторожно, как кошка на кухонном пороге. На плите чайник, рядом тарелки, гремят ложки. Она бросает взгляд — не плачу ли? Нет… не плачу. Просто… вспоминаю.
— Мам, — вдруг выдыхает она, — почему ты никогда не говоришь мне про свои чувства? Мы, кажется, совсем разные…
Вмиг внутри — будто лёд. Такой вопрос — будто с меня сняли шкуру. Невозможно спрятаться.
— Я не умею… — выдавливаю через сжатые зубы. — Если начну — не остановлюсь. Тогда, наверное, всё рухнет. Я боюсь быть слабой, боюсь… будто меня не станет совсем.
Очевидно, страх — он в каждом моём движении, в каждом брошенном взгляде. Всю жизнь собрала в кулак, держалась — а открыться страшнее всего. Если всё выйдет наружу — затопит, лишит опоры. Ужасно.
Вера хочет что-то ещё сказать, но молчит. Только глазом гладит — и так больно и тепло, что я снова уткнулась в фотографию. Помню, как молоды были с Валентином, как смеялись, как поверила ему сразу, не как сирота — как счастливая жена.
Вечером ищу старую книгу — между страниц засушенный цветок. Такая простая память: что-то в ней неотменимое, безвозвратное.
***
…Всё возвращается на круги своя — будни, кухня, чашки, разговоры по чуть-чуть. Ночью не сплю, снова сижу у окна — будто жду, хотя уже нечего ждать. В руках фотография Валентина. Глажу его щёку, шепчу что-то — не слова, а мысли. Почему так сложно попросить поддержки? Почему мои объятия — половинчатые, осторожные? Почему так неразрешимо боюсь быть слабой?..
И, может быть, вот в этом страхе — не показать, не расплескать свою боль — главная моя нежность… и моя потеря.
И вот она — последняя фотография семьи: вечер, немного мягкого света сквозь окно, все почти как обычно… Только нет было́й скованности. Нет этой «правильной» строгости в позах. Переплелись руки, наклонились ближе друг к другу лица — ну, разве не чудо, сколько света, простого и честного, может быть в человеке, если позволить себе быть настоящим?
На снимке теперь больше не прячут глаз. Тут улыбка может быть чуть неловкой — зато настоящей. Здесь грусть не прячется, не маскируется, не считается чем-то стыдным. Тут кто-то чуть не дотянулся до объятия, кто-то украдкой вытирает слёзы или смеётся вслух — и всё это оказалось важнее любого порядка, важнее стерильно чистой скатерти. Фотография, на которой впервые за долгое время видно: в этой квартире поселился свой домашний свет. Такой, который не закроешь ни шторами, ни усталостью, ни притворством.
Иногда всё равно бывает нелегко, иногда усталость приходит обратно — и что ж, пусть так! Главное теперь знают все: счастье не в порядке, не в идеальных улыбках, не в натянутом «всё хорошо». Главное — возможность быть вместе, с крошками на столе, с разбросанными книжками, с тихими разговорами или молчанием. Быть именно такими, какими получилось, — с теплом, которое собирают, оберегают, складывают в ладонях… чтобы хватило надолго. Как бережно собранная в детстве роса — живая и счастливая, после самого долгого дождя.
Вот так должно звучать — по-настоящему, по-домашнему, чтобы захотелось остаться внутри этой фотографии чуть дольше.
---
Последняя фотография выходит почти случайной. Вечер тихий — кто-то задумался о своём, кто-то улыбается во весь рот, а кто-то прячет смешинку в уголках губ. Никто не строит себя важным, не позирует слишком старательно. Всё так просто — руки чуть сжаты, ноги подвернуты, волосы спутаны. И на этой фотографии — ни миллиметра чужой строгости, ни капли натянутости. Только жизнь.
Тут радость заметна сразу — открытая, настоящая, где-то даже грустная. Тут же — и лёгкая печаль. Тонкая-тонкая, но она отнюдь не мешает: наоборот, придаёт лицам особую, родную теплоту. Ведь, кажется, вот именно тут, за всеми разговорами, за молчанием, за чайником, который уютно пыхтит на плите, наконец-то поселился тот домашний свет, который не прячется. Который невозможно подделать или сыграть.
— Ну что, улыбнулись? — смеётся кто-то за кадром, и в голосе — чуть дрожит счастье.
И пусть не всё бывает просто. Усталость возвращается — иной раз сил нет ни на что. Но теперь здесь, в этой квартире, они все знают важное: смысл не в идеальности. Не в вычищенных до блеска поверхностях и не в строгом порядке. Главное — остаться рядом. На самом деле. Со всеми крошками на скатерти, со всеми недосказанностями и печальными вздохами. С этим теплом, которое собирают так трепетно и бережно — по каплям, как счастливую росу после затяжного дождя.
Вот, пожалуй, это и есть то, что хочется сохранять. День за днём. Минуту за минутой. Между фотоальбомами и настоящими разговорами, открыто и навсегда — быть собой и быть вместе.
Весна, сама не заметив, вылилась в лето. Даже воздух стал другим — мягче, прозрачней, будто внимательней к каждому окну, к каждой ручке на раме, к каждому взгляду в глубину комнаты… По вечерам у Лидии в окнах горит желтый, тёплый, как мед, свет: он разливается по занавескам, падает на плечи, отражается в чашках и вдруг вырастает — в неожиданную, тихую радость. Да, такую немного растерянную, но настоящую.
На кухне жизнь пульсирует как будто сама собой. Необязательно устраивать праздничные ужины — у кого-то просто вспыхивает желание рассказать новость или присесть без единого слова. Кто-то шаркает табуретом, кто-то тихо смеётся, кто-то просто трёт ладонями виски. Всё по-настоящему, без надрыва.
Однажды — будто бы случайно, но на самом деле очень вовремя — прямо за столом повисает необыкновенная пауза. Совсем не неловкая… наоборот, она — как большая подушка, в которую удобно уткнуться: спокойно, тепло, безопасно. Слова никуда не торопятся — достаточно одного взгляда, чтобы стало понятно всё, что хочется сказать. Катя теребит салфетку, краем глаза поглядывает на деда: комплимент за сочинение всё ещё отзывается внутри трепетом. А Лидия — вдруг, через эту паузу, будто из другого берега жизни — улыбается и мягко говорит:
— Вы знаете, девочки… Раньше казалось — главное рассказать что-то правильно. А сейчас понимаю: иногда слова не важны. Важно то, что за ними.
Тишина становится только роднее. Окно чуть приоткрыто — снаружи доносятся запах жасмина, детский смех, чьи-то быстрые шаги по асфальту. Все кто-то свои: никому не нужно защищаться, никто не ждёт упрёка, никто не прячет взгляд. Лидия не спешит брать в руки упавшую салфетку — она просто смотрит на своих и улыбается.
И в этих деталях — всё. Вот оно, это другое счастье: быть вместе, дышать свободно, запоминать каждый вздох, не бояться остановиться, потому что сейчас — настоящее. Усталость, глупые истории, сбивчивое дыхание и молчание приобрели неожиданную ценность. Неспешность — вот роскошь, которая раньше казалась невозможной.
…А фотография? Теперь она не просто снимок — настоящий якорь домашнего счастья. Стоит на телевизоре, в тёплой рамке, в самой видной точке дома. На ней — все свои: улыбаются по-разному, кто-то широко, кто-то чуть-притих — но каждый по-своему, так, как сердце подсказывает. Лидия иногда, проходя мимо, задержит взгляд, и так легко думается: годы уходят, но тепло — вот оно, не меркнет, не исчезает.
В самом конце понимается: важнее, чем быть понятым, только учиться самому понимать. С возрастом приходит простая радость — не идеал, не порядок, не вечная бодрость духа, а право быть собой. Живым. Настоящим. Даже рассеянным, иногда усталым, но — нужным.
И, может быть, завтра кто-то снова уронит ложку, кто-то оставит крошки на столе, кто-то забудет выключить свет. Так что ж… Теперь ясно: значит, это и есть дом — место, где просто не страшно быть собой.
Читать по теме: