День был вымыт дождём, тёплым таким, по-летнему липким — и не сказать, чтобы мрак стоял за окном, но вся эта неуверенная дряблая морось навевала тоску… Я остановилась перед парадной, не спеша достала из сумки пирог — шёпотом пересчитала свёртки: свечки для внучки на торт (Маринка сегодня семь — мой маленький, весь в веснушках, человечек!), новая книжка с картинками да ещё мои любимые шоколадки, только не для себя — для детских ладошек.
Надо сказать, была у меня надежда — ну хоть сегодня, ну хоть чуть-чуть… Прийти, обнять свою девочку, почувствовать себя по-прежнему нужной. Как было раньше — ой, как давно… Пятилетняя Маринка грудью наваливается: "Бабушка, расскажи про пионеров!" (я не отказывалась никогда). А теперь… теперь что-то стало по-другому, и всё чаще кажется: моя жизнь, мои смыслы — словно сданная в архив трудовая книжка.
— Елена Викторовна, ну вы опять со своими выпечками… Мы всё купили, не надо было, — настежь открывает дверь невестка, Ольга. Черты напряжённые, голос вежливый, чужой… Я мямлю:
— Я к чаю — на всякий случай, вдруг Маришка обрадуется…
Но — торт, раскрашенный как салют, занимает место в центре стола; моя коробка вложена на кухню, "пусть остынет". Максим мелькает в коридоре, обнимает быстро:
— Мам, извини, все бегом-бегом…
Пытаюсь помочь — ловко режу фрукты, мою посуду, разливаю чай… Невестка только кивает:
— Спасибо, бабушка, мы сами справимся…
Маринка радуется подарку — как же, книжка! — обнимает на минуту, но мама тут же зовёт сделать селфи, и я отступаю… Краем глаза вижу: Ольга осторожно пододвигает ко мне стул — как будто подгоняет в угол. Все вокруг, а я — будто сбоку, неуместна.
Не в первый раз такое чувство. Знаете, когда стоишь среди родных, но гул их голосов проходит сквозь тебя, как сквозь вымышленных людей на старых фотографиях? И радость, и хлопоты, и возня — всё это теперь почти без меня. Я ещё пытаюсь…
— Могу завтра внучку из школы забрать!
Ольга твердо, почти резко:
— Спасибо, не нужно. У нас всё по графику, вы отдохните лучше.
…Я стараюсь не обижаться. "Заслужила же, наверное", — думаю. Может, горжусь собой наполовину, мол, не вмешиваюсь, даю молодым строить жизнь по уму. А сердце упрямо тянется назад, к шумным детским утрам, к тому времени, когда моё "надо бы…" было законом для дома… Когда за любой усталостью стояла благодарность.
Теперь спасибо — мимолётное, осторожное, чтобы не обнажить больше, чем просится наружу. Даже взгляды скользят как по льду.
С сыном говорить стало неловко — куда там! Максим усталый, нервный:
— Мам, ты не обижайся на Ольгу… Она просто переживает, ну ты же понимаешь… Дети — наше всё, ей хочется самой.
Я понимаю. Конечно, понимаю… Без ваших объяснений. Но внутри зудит — маленькая заноза тоски. Как будто тебя мягко, но настойчиво выставляют из круга, который когда-то ты сама и держала: ладонью, советом, горячим супом, бессонными ночами. Всё казалось — так и будет. Ну, если не вечно, то хотя бы долго-долго.
Дома в стенах вечно тише, чем хотелось бы. Мужа нет — Валерий ушёл пять лет назад, осталась только фотография у кровати и привычка вдвоём пить кофейный аромат в марте, когда расцветает форзиция у подъезда (она и нынче расцвела, а я прошла мимо). Иногда разговариваю с ним вслух — "Как бы ты поступил?", "Что мне теперь делать?" Ответа нет, но становится легче.
Я стараюсь заполнить дни — выходит плохо. Шкафы вымыты, ковры вытряхнуты, книги перечитаны. Телевизор тяну резинкой из новостей на сериал, но ничего не греет.
Только одиночество — не сразу, по капле, но уверенно заселилось. Друзья разъехались, кто внуками обзавёлся, кто лечится, кто просто замкнулся в своих хлопотах.
Тем не менее, скука — не худшее. Худшее — ощущение ненужности.
Утро начинается всегда с одного вопроса: "Ну и… что теперь?"
Как-то отправилась на почту, квитанции платить (шучу себе: вот, мол, ещё одно приключение — очередь и пухлые строгие конверты). У окошка встретила Аллу Петровну, соседку. Она болтает — рассыпается словами, а я слушаю, согревая ладони чашкой кофе из автомата.
— Леночка, слушай, у нас тут собирают волонтёров — ну, для старичков, для соседей наших. Продукты разнести, книжку почитать… Еле нашли бы кого.
Я усмехнулась, хотела отшутиться ("Какая из меня помощница, самой бы помогли!"), но в голосе её была теплота, которой мне давно не хватало.
— А ты возьми да попробуй! — вдруг бодро смотрит на меня. — Толку ведь больше, чем просто дома киснуть.
Я стою, как девочка перед школьной доской, — и внутри… чуть-чуть светлее.
В тот вечер перечитывала анкету — смеялась над фамилиями, размышляла: согласиться? Подумала — почему бы и нет? На следующий день написала заявление.
Первый визит в пункт помощи запомнился мне так же чётко, как день, когда Маринка сказала первое «бабушка». Волновалась, конечно — пальцы выдали себя: спотыкались о пуговицы, затягивали шарф неловко, будто не мой… Но внутри уже теплела тревога — она была другой, не той липкой тоской, которая вечерами выглядывала из-под абажура, а напряжённым ожиданием, в котором есть шанс на перемены.
— Добро пожаловать! — встретила меня Светлана, руководитель.
Улыбка у неё мягкая, чуть усталая, голос бодрит:
— Нам всегда нужны надёжные, тёплые люди, особенно такие, как вы.
Смущаюсь, отмахиваюсь — но, знаете, впервые за долгое время я почувствовала… уважение. Не притворное, не с оглядкой, а простое — как у девочек на перемене, когда сдвигают стул поближе: «Садись с нами!».
Дальше — будни. Мы с Аллой Петровной собирали пакеты, записывали адреса, везли коробки молока, лекарства и яблоки на пятый этаж без лифта. Общались с бабушками из соседнего дома — каждый раз слушали их рассказы, иногда читали вслух журнальные повести.
Я вдруг поняла — даже если они слышали этот финал уже пятьдесят раз, для них важно не содержание, а сам момент: что кто-то рядом, кто-то здесь и сейчас не спешит, не упрекает, а просто… есть.
За пару месяцев втянулась — ждала звонков, подсчитывала дни до новых встреч.
— Елена, а вы завтра сможете Марии Ивановне помочь с аптекой? — спрашивал диспетчер.
— Конечно, смогу! — слова шли легко, без усталости.
Постепенно меняется многое. Замечаю, как походка выпрямляется, плечи расправляются, даже морщины будто разгладились. Дома появляется разговор — не с телевизором, а с собой настоящей.
В какой-то вечер вдруг ловлю себя: я смеюсь! Смеюсь навзрыд, рассказывая по телефону Светлане, как однажды перепутала подъезд — и целых пятнадцать минут читала чёрному коту «Анну Каренину», пока настоящий хозяин, дедушка Семён, не позвал на чай.
Волонтёры — удивительный народ: простые, усталые, но светятся изнутри. За столом разговоры текут и о лекарствах, и о картошке, и о жизни.
— А у вас, Елена, глаза прямо загорелись за последнее время, — подшучивает Алла Петровна.
И вправду: не узнала бы себя — будто потерянные когда-то детали вдруг нашли место.
Сын за это время звонит редко. Кучка дел, вечная занятость, вечная жалость — "Мам, прости, времени совсем нет, потом как-нибудь…" Я к этим словам стала относиться… проще. Сердце больше не дёргается, а в душе шевелится новое: моё, самостоятельное.
Вдруг однажды вечером — звонок. Открываю дверь — Максим. Один.
Стоит в прихожей, мнёт шапку, как маленький. Глаза — чуть смущённые, какие я помню у него после двойки в первом классе.
— Мам… А ты что, у тебя… тут чемоданы? — смотрит на пакеты с яблоками.
Я улыбаюсь:
— Это не ко мне, сынок. Это я волонтёрам помогаю.
Он растерян, будто впервые видит во мне не только «маму». Хочет что-то сказать, но только выдыхает:
— Ты правда… счастлива?
Я не отвечаю сразу, просто понимаю: из горечи выросла новая сила. Мне есть, для кого жить, и не только ради… их.
Максим стоит на пороге, незаметно изучает меня — будто не может поверить, что мать поменялась, стала какой-то другой. Веселее? Увереннее? Свободней? Он вдруг по-новому неловок — как был когда-то мальчишкой, которому не терпится спросить, но страшно обидеть.
— Мам… Прости, если получилось, что мы… как-то тебя отодвинули. Просто мы с Ольгой всё время боимся ошибиться… Я думал, тебе и правда удобнее в стороне.
— Болит, конечно, — отвечаю честно. — Но всё стало иначе. Я ведь тоже свою жизнь заново учусь строить. Кажется, у меня получается… Ты не против, что я теперь для других бабушка?
Он наконец улыбается. Я вижу — в глазах радость, облегчение и немного вины.
— Нет, мам. Это здорово. А мы ведь соскучились все.
Проходит неделя — и вот уже звонок Ольги:
— Елена Викторовна, не поможете посидеть с Маринкой часа два? Я там… не очень успеваю…
Ничего особенного во фразе, а сердце подпрыгивает. Значит, доверяют опять.
Я прихожу, внучка бросается на шею, рассыпает вопросы, как бусинки:
— Бабушка, ты правда теперь другим бабушкам книжки читаешь? А мне почитаешь эту, про Волшебный фонарь?
Читаю, обнимаю, но не чувствую себя виноватой или лишней. Уже нет обиды. Почти нет — иногда лёгкий укол, но и он прощён. Ведь я снова собой стала.
Вечерами дома тихо и спокойно. Я пишу в блокноте: "Жизнь не заканчивается, когда дети вырастают. Научиться быть нужной себе — труднее, чем быть нужной всем подряд. Но и слаще тоже".
Потом – встречи с друзьями-волонтёрами, чай с тортиками, письма от одиноких соседок: "Спасибо вам, Елена!"
Раньше я думала: если не мне нужна моя забота, то она уже никому. А вышло иначе…
Есть место, есть люди, есть, для кого улыбаться утром.
А дом — всегда останется домом, где тебя ждут. Только теперь ключ к нему — не только в моих руках.
Я смотрю на фотографии на стене — Валерий улыбается чуть загадочно, Маринка морщит нос, Максим с Ольгой держат друг друга за плечи… Всё на своих местах.
И я — тоже.
Иногда быть «лишней» — первый шаг к тому, чтобы понять: ты всегда будешь нужна. Обычно — самой себе, но, как ни странно, именно тогда тебя снова ищут.