Денис, как всегда, вошёл без стука. Даже в собственной квартире мог бы постучать, но он с юности не считал нужным.
— Маш, мне мама звонила, — сказал он с порога и стянул куртку с таким видом, будто сейчас сообщит что-то незначительное, вроде «опять пробки на Ленинградке». — У неё там ремонт, затянулся сильно. Обещали за месяц управиться, а теперь говорят — полтора нужно.
Мария не сразу отреагировала. Она сидела за столом, в позе зажатой и усталой. Последний отчёт не складывался, цифры не хотели подчиняться. День давно закончился, но начальство у них было молодое, амбициозное и с короткой памятью — забывало, что люди не роботы.
— И? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ну, просит пожить у нас. Не навсегда. Пару месяцев. Максимум.
Мария встала. Не резко — просто выпрямилась, будто вытянулась в струнку, как только услышала эти два слова: «пожить у нас». Стало немного душно.
Квартира была её. Не в смысле «по документам» — хотя и по документам тоже. Но и по боли. Она её буквально выкроила из воздуха: жила у подруг, мыла подъезды по выходным, вкалывала на двух работах. Обои сама клеила — по ночам, на седьмом этаже без лифта. Паркет — как ребёнка рожала. Стены — как дневник. Там каждая трещинка была её. Не Денисова. Её.
— Денис, это моя квартира, — сказала она ровно. — Мы только полгода как расписались. Я тебя люблю, но ты же понимаешь…
— Маш, ну я всё понимаю, — поднял ладони Денис. — Но мама совсем растерялась. Там дышать нечем, грязь, пыль, рабочие — как будто в общагу вернулась. Ну поживёт немного, и всё.
— Гостиница? Квартира посуточно?
— Да какие гостиницы? — Денис сел рядом, посмотрел с таким выражением, будто она от него великое предательство требует. — Маш, она же не чужая. Мама всё-таки.
Мария не сразу ответила. Где-то внутри неё что-то приподнялось — тень, привкус. Воспоминание. Отчим, уставший от жизни, но полный претензий. Тётки — вечно недовольные. Маленькая Мария — с тряпкой в руках, среди чужих взрослых, которых приходилось ублажать. «Мария, погладь рубашки. Мария, у нас хлеба нет. Мария, иди принеси из ларька…» Ни воли, ни свободы. Только обязанность.
— Ладно, — сказала наконец. — Но ненадолго. Месяц — край полтора. Не больше.
— Конечно! Спасибо, Маш! Мама будет очень благодарна.
Пришла она в субботу утром. Галина Петровна. С двумя чемоданами и коробкой банок — солёные, маринованные, варёные, варенья, джемы. Приехала, как будто не на пару месяцев, а навсегда. У неё и походка такая была — хозяйская.
— Машенька, милая! — обняла, чмокнула в щёку. — Какая ты добрая, что приютила старушку. Уютно-то как! Видно, невестка с руками. И с головой!
— Располагайтесь в гостиной, — кивнула Мария. Там диван удобный.
— Ой, да я тихая! Как мышка. Не замечу — и нет меня. А за хозяйством пригляжу. Я люблю стряпню. У меня рука лёгкая.
Первые дни и правда были мирные. Свекровь будто даже старалась. Хвалила обои, щёлкала фото кухни для «знакомой», мыла посуду — громко, с переливами. Но Мария уже тогда замечала — как та оглядывает квартиру. Заглядывает в шкафы, щупает пальцем подоконники.
— Маш, а плитка-то в ванной! — сказала как-то за завтраком. — Это ж, небось, заграничная? У подруги была похожая — она полквартиры за неё выложила.
— Отечественная. Просто хорошая.
— Вот оно что… А выглядит как настоящая. Ты, видно, со вкусом. У моего Дениски руки золотые, а вкус… ну, мужской всё-таки.
На второй неделе Галина Петровна стала меняться. Точнее, снимать маску.
— Маша, это что — ужин? Опять макароны? — спросила она с невинной улыбкой.
— Вчера была курица. Запекала с картошкой.
— Курица — это не мясо, милочка. Это так, птичка. А мужчинам мясо нужно. И витаминов. А где суп?
— Я каждый день готовлю. Просто не считаю нужным постоянно варить первое.
— Эх… — свекровь вздохнула, театрально. — А я думала, невестки мужей балуют. В наше время…
Денис ел молча. Как будто его и не касалось. Как будто это не его мать, и не его жена.
На следующий день был новый фронт.
— Маш, а рубашки Дениски почему не глажены? — услышала она утром, когда уже собиралась на работу. — Мужчине стыдно в таком виде ходить. Ты же жена всё-таки.
— Он взрослый. Если надо — сам погладит.
— Сам?! А ты тогда зачем? У нас в семье мужчины всегда чистые ходили. Женщина — она для этого.
— У нас равноправие. Я работаю, он работает. Дела делим.
— Равноправие! — фыркнула Галина Петровна. — Придумали тоже. Вот из-за этого ваши браки и трещат. Потом будете жаловаться, что муж ушёл к нормальной женщине.
Мария молчала. Она теперь чаще молчала. Слова на языке были, но смысла в них уже не видела. Уходила в спальню, закрывалась. А дома становилось тесно. Будто стены сдвигались. То тарелка не так стоит. То подоконник пыльный. То — рано встала. То — поздно легла.
— А телевизор не работает! — крикнула как-то утром свекровь. — Хотела сериал посмотреть.
— Надо батарейки в пульте заменить.
— Почему ты этого не сделала? Ты ж хозяйка!
И в этот момент Мария поняла — это уже не дом. Не её дом. Она жила в крепости, в осаде. Она, как в детстве, снова оказалась в положении гостьи — только теперь в собственной квартире.
Однажды она вернулась поздно. Совещание, потом метро, потом дождь. Открыла дверь — и не узнала прихожую. Не было ковра. Не было зеркала. Вешалки. Всё исчезло.
Вошла дальше. Гостиная — голые стены. Телевизора нет. Диван — пропал. Обои висели лоскутами. Пол изодран.
— Денис! — закричала она. — Денис!
Никто не ответил. В спальне — пусто. Кровать осталась, а шкафа нет. Кухня — как после мародёров. Пустой холодильник, нет микроволновки. Кухонный гарнитур — разорван.
Номер мужа был недоступен.
Мария стояла в пустой комнате и смотрела на содранные обои. Дом, в который она вложила себя, оказался просто оболочкой. И за этой оболочкой — ни любви, ни надёжности, ни даже честного слова.
Сквозняк прошёл по комнате. Где-то хлопнула дверь. Мария села на пол и положила голову на колени.
И впервые за долгое время — не заплакала. Просто сидела. В пустой квартире. В своей квартире. В единственном месте, где больше никто не имел права хозяйничать.
В прихожей раздались голоса. Мария застыла с чашкой чая в руках. Чай давно остыл, но она так и не сделала ни одного глотка — сидела, смотрела в окно и что-то пыталась внутри себя сложить воедино. Не сложилось.
Из коридора, вполголоса, будто заговорщики на рыбалке:
— А вот здесь, Денисик, поставим большой шкаф-купе… Светлый, как берёза. И чтобы зеркало во всю дверь — для простора.
— Мам, ты уверена, что это правильно? — голос мужа был осторожный, как у школьника, пойманного на шалости.
— Конечно, сынок! Нельзя жить в этом… бараке. Эта мебель — ни уму ни сердцу. Сделаем как у людей. По-современному. Я тебя не подведу.
Мария медленно встала. Когда открылась дверь, она уже стояла в прихожей. Взгляд у неё был такой, каким смотрят люди, пережившие что-то большое и нехорошее — вроде войны. Только война тут была маленькая и домашняя.
Денис вошёл первым, как всегда, чуть сгорбившись, как будто извинялся перед жизнью. За ним следом — Галина Петровна. В руке у неё рулетка и список на клетчатом листке.
— Мария? — Денис остановился. — Ты уже дома?
— Где моя мебель? — спросила она ровно. Ни удивления, ни паники — только ровная, страшная тишина.
Свекровь сделала шаг вперёд, расплываясь в какой-то противоестественной, приторной улыбке:
— Машенька! Мы тебе сюрприз устроили. Смотри, как дышится теперь легко. Простор! Всё будет по-другому, по-хорошему. По-семейному.
— Где. Моя. Мебель?
— Ну не кипятись ты, — забормотал Денис, — мама просто… хотела как лучше. Сделать подарок нам. Новый ремонт, новая жизнь. Всё оплатит.
— Вы решили снести мой дом без моего согласия?
— Да ты что, Маша! — всплеснула руками Галина Петровна. — Какая твоя квартира? Тут мой сын живёт. Это теперь и моя семья. А в семье что? В семье решают вместе. Тем более ты сама говорила — старую мебель надо бы сменить. Вот и сменили.
— Это моя собственность, — ровно произнесла Мария. — Куплена до брака. На мои деньги. Каждый уголок этой квартиры — мой выбор, мои нервы, мои бессонные ночи.
— А теперь будет семейная, — отрезала свекровь. — Я вложусь. Ты не переживай. Потом не сможешь одна всё это крутить, будешь советоваться. Будешь настоящей женой, а не этой вашей… самостоятельной дамочкой. Уж сколько можно смотреть, как мой Денисик сам себе рубашки гладит!
Мария перевела взгляд на мужа. Он всё ещё держал в руке ключи, словно собирался только войти.
— Ты знал?
Он шевельнул губами. Хотел, наверное, что-то сказать, но передумал.
— Знал? — повторила Мария громче.
— Ну знал… — пожал плечами. — Но ты пойми — мама хотела как лучше. Тут и правда ремонт был старый. Мы просто… начали по-новому.
— В моей квартире. Без моего согласия. Всё разрушили. Всё, что я создавала.
— Да не истери ты! — отмахнулась Галина Петровна. — Мы тебя улучшить хотели. Всё тут теперь будет как в журнале. Красота. Не квартира — мечта.
— Журнал «Свекровь ворвалась и всё поломала»?
Галина Петровна сдержанно цокнула языком:
— Денис, уведи жену. Нервы у неё, бедной. Сейчас умоется — и пройдёт. А я пока замеры под гарнитур сделаю.
— Успокоюсь… — повторила Мария. — Ты серьёзно?
— Ну не заводись, Маш, — сказал Денис. — Мы же семья.
Она долго смотрела на него. Словно смотрела сквозь него — в свою детскую комнату, где она в восемь лет драила полы, потому что «все взрослые устали». Смотрела — и вспоминала, как её учили молчать, когда говорят другие.
— Бери мать — и уходите из моей квартиры.
— Чего? — удивился Денис, как будто проснулся.
— Ты всё слышал. Вон.
— Маш… — растерялась свекровь. — Ты что творишь? Это твой муж!
— Нет. Это человек, который предал меня. Который знал, как я жила, знал, как важно мне было создать свой дом. И позволил тебе всё разрушить.
— Мы старались как лучше… — шептал Денис.
— Уходите.
— И где я жить буду? — всплеснула руками свекровь. — У меня же ремонт!
— Это не мой вопрос.
— Денисик! Ты же не бросишь мать?
Он стоял, словно между двух зеркал. Не знал, куда смотреть. Потом вздохнул.
— Маш… ты передумаешь. Я знаю.
— Нет.
Она открыла дверь. Стояла, не моргая. Галина Петровна взяла сына за локоть.
— Пошли, сынок. Видишь, какая она… неблагодарная. Ты старался, а ей всё не то.
Денис остановился в дверях.
— Ты пожалеешь. Одна останешься.
— Я одна и была, — тихо сказала Мария. — А теперь я свободна.
Дверь захлопнулась. Комната наполнилась гулкой тишиной. Мария вернулась в спальню. Села на край кровати. Осталась только она — да этот ободранный остров, на котором она снова должна будет строить свой мир.
Телефон завибрировал. "Давай поговорим." — написал Денис.
Мария удалила сообщение. Завтра подаст на развод. В банке у неё были отложены деньги — хватит, чтобы всё вернуть. И даже лучше. Медленно, шаг за шагом, комната за комнатой. Только теперь здесь не будет места чужим. Ни людям, ни голосам.
Вещи можно купить новые. Доверие — нет.
Конец.