Галина Васильевна застыла в дверях, наблюдая, как Екатерина, словно грузчик, втаскивает в прихожую уже третий неподъемный чемодан. Сердце женщины болезненно сжалось от неясной тревоги.
— Катенька, милая, надолго ли ты к нам? — прозвучал ее голос, стараясь скрыть волнение за напускной мягкостью.
— Да пока не знаю, Галина Васильевна, — Екатерина с подчеркнутой небрежностью отфутболила чемодан ногой к стене. — Развод, сами понимаете… Квартиру этот… бывший, забрал. Работы нет. В общем, полный швах.
Из кухни, с кружкой в руках, робко выглянул Валерий Алексеевич.
— Катюш, ну мы же вроде как на недельку договаривались, максимум, — пробормотал он, виновато поглядывая на жену. — Пока чего-нибудь не подыщешь.
— Пап, ну а что мне делать? — в голосе Екатерины зазвучали жалобные нотки, словно у промокшего под дождем котенка. — Не на улице же жить! И потом… Это же папин дом, я тут выросла!
"Выросла, как же, — с горькой усмешкой подумала Галина Васильевна, — от силы пару лет, когда ей было лет пятнадцать-шестнадцать. А потом упорхнула в девятнадцать замуж и четырнадцать лет носа сюда не казала."
— Конечно, конечно… располагайся, — заторопился Валерий Алексеевич, инстинктивно пытаясь сгладить надвигающуюся бурю. — Галочка, покажи Кате гостевую комнату.
— Да я уже освоилась, — махнула рукой Екатерина и вихрем пронеслась по квартире, звонко отбивая каблуками марш победы. — Тут диванчик раскладывается, шкафчик маленький есть. Правда, вещей у меня много, придется общий шкаф в коридоре оккупировать.
К вечеру выяснилось, что Екатерина привезла с собой половину своего имущества: горы косметики в ящиках, неподъемные мешки с одеждой, какие-то спортивные тренажеры и загадочные коробки, содержимое которых оставалось тайной за семью печатями.
— Катя, милая, что это за монумент? — Галина Васильевна указала на коробку-исполин, водруженную посреди гостиной, словно незваный гость.
— Ах, это? Тренажер для пресса, — Екатерина, небрежно орудуя ложкой в упаковке с творогом, словно в фамильной вазе, махнула рукой. — Вещь почти антикварная, тысяч двадцать отвалила. Выбросить рука не поднимается, вот, вам оставляю в наследство.
— Но у нас же спортзал — это диван и телевизор…
— Ну а вдруг проснетесь однажды с жаждой подтянутого тела? Штука полезная, потом спасибо скажете!
Галина Васильевна беспомощно взглянула на мужа. Тот, словно опытный стратег, оценив безнадежность ситуации, предпочел отступить в свой кабинет.
— Как всегда, сбежал, оставив меня один на один с этим «подарком», — проворчала про себя Галина Васильевна.
— Пап сказал, что можно холодильник оккупировать моими деликатесами, — Екатерина, словно победительница с трофеями, двинулась на кухню, нагруженная пакетами. — У меня там целый гастрономический рай!
Галина Васильевна вошла следом и застыла в изумлении. Привычный порядок их холодильника рухнул, погребенный под лавиной чужого изобилия. Кетчупы и соусы самых невероятных расцветок, готовые салаты, источающие манящий аромат, полуфабрикаты в ярких упаковках – все это нагромождалось на полках, грубо вытесняя их скромные запасы, словно незваные гости, захватившие чужой дом.
— Катенька, милая, ну куда же мне теперь вещи-то пристроить?
— Да найдется уголок, — Екатерина махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Вон, на дверце еще местечко присмотри.
На дверце холодильника и вправду было место. Крохотный прямоугольник, едва ли больше пачки сливочного масла.
— Господи, — беззвучно выдохнула Галина Васильевна, — что же это будет?
Три недели пронеслись, слившись в один бесконечный, кошмарный день. Екатерина пустила корни в их квартире, словно древнее дерево, и чувствовала себя не гостьей, а полноправной хозяйкой. Скорее даже, повелительницей этого маленького мирка.
— Галина Васильевна, неужели нельзя обойтись без утреннего грохота телевизора? — прозвучал голос из ванной, словно глас с Олимпа. Екатерина, закутанная в халат и с тюрбаном из полотенца на голове, казалась воплощением наглости. — Я еще вижу десятый сон, а у вас тут апокалипсис в прямом эфире.
— Катенька, у нас традиция — утренние новости.
— Традиция? Да это же парад уныния и безнадеги! Лучше бы включили что-нибудь, что заставляет мир улыбаться.
Галина Васильевна стояла у плиты, помешивая свою овсянку на воде — простую, как правда, и полезную, как совет мудрого друга. А Екатерина, восседая за столом, словно римская императрица, заказывала себе через приложение пиццу на завтрак — гастрономический плевок в лицо скромности.
— Катя, а поиски работы хоть как-то продвигаются? — не выдержала Галина Васильевна, чувствуя, как чаша ее терпения переполняется.
— Роюсь, роюсь, — отозвалась Екатерина, не отрывая взгляда от мерцающего экрана телефона. — Кругом одно и то же: либо гроши предлагают, либо выдумывают требования, будто я космонавт на орбиту собираюсь. То опыт им подавай, то диплом с отличием. Довели до ручки! Кредитки уже дымятся, и то только на самое необходимое хватает.
— Может, хоть на время какую-нибудь подработку найти? Так, чтобы… Ну, чтобы хоть немного оклематься?
— Да вы что, с ума сошли? — скривилась Екатерина. — Неужели я пойду в продавщицы? У меня, между прочим, высшее образование!
И образование действительно имелось, какой-то там менеджмент. Правда, по специальности она почти не работала: перепархивала с одной должности на другую, словно мотылек. А за годы брака и вовсе потеряла хватку.
— Катюша, а может, хоть немного по дому поможешь? — робко пролепетала Галина Васильевна. — Ну… посуду там помыть, пыль протереть…
— Галина Васильевна, да у меня же депрессия! — вздохнула Екатерина, закатывая глаза. — Развод — это же страшный удар! Мне нужен отдых и тишина!
И тишина у Екатерины была поистине гробовая. Она просыпалась к полудню, а дальше дни растворялись в бесконечных сериалах, доставке еды и блужданиях по интернету. А вечером, если настроение позволяло, принимала подруг или сама уезжала развлекаться.
***
А потом разверзлось нечто, окончательно сокрушившее хрупкий мир Галины Васильевны.
Вернувшись с работы, она застыла в дверях балкона, словно пораженная громом. На полу, как поверженные знамена, валялись ее вещи. Красивая шкатулка, осколок материнской любви, с которой она никогда не расставалась. Любимый плед, мягкий, словно облако, теплый, словно воспоминание о счастливых вечерах, когда она погружалась в мир книг. Все это было бесцеремонно выброшено на балкон, превращено в жалкую кучу, в мусор, достойный презрения.
— Катя! — голос звенел в квартире, как разбитое стекло. — Катя, живо сюда!
Из комнаты появилась Екатерина, словно вынырнула из омута лени, сонно почесывая живот.
— Ну чего? Что стряслось-то?
Галина Васильевна, с дрожащей рукой, указала на балкон, где царил хаос.
— Это… что это такое?
— А, это я место освобождала, — беспечно ответила Екатерина. — Твои тряпки всю полку оккупировали, а мне куда вещи девать? Я же теперь тут живу!
— Тряпки?! — в голосе Галины Васильевны зазвенела боль. — Это мои вещи! Мои личные вещи!
— Ну и что? Балкон же пустовал!
— Катя, но это же… Это же мое! И дождь! Все же испортится!
— Да ладно тебе, — отмахнулась Екатерина, словно от назойливой мухи. — Балкон застеклен. Ничего им не сделается.
Галина Васильевна смотрела на свои выброшенные сокровища, как на осколки разбитой жизни. Шкатулка, опрокинутая, рассыпала свои тайны по холодному бетону. Плед, словно жалкий изгнанник, лежал прямо на полу.
И вдруг ее пронзила ясность: хватит. Больше ни одной капли этой горькой чаши она не выпьет.
В тот вечер, когда Валерий Алексеевич вернулся домой, Галина Васильевна встретила его в прихожей. В ее глазах плескалась буря.
— Валер, нам нужно поговорить, — произнесла она тоном, не предвещавшим ничего хорошего.
— Что случилось, Галочка? — забеспокоился он.
— Случилось то, что я больше не могу больше так. Твоя дочь потеряла всякий стыд.
— Да ладно тебе… У нее же развод, стресс…
— Валера! — голос Галины Васильевны наполнился сталью. — Она мои вещи на балкон выкинула! Мои личные вещи! Как будто я — мусор!
Валерий Алексеевич замялся, словно мальчишка, пойманный на краже яблок. Впервые за долгие годы он увидел, как жена дрожит не от холода, а от обиды.
— Ну… может, она не подумала… Катюш! — позвал он робко. — Иди сюда!
Екатерина появилась из своей комнаты, словно разъяренная фурия, недовольно поджав губы.
— Что еще? Нет покоя в этом доме!
— Катя, зачем ты вещи Галины на балкон вынесла?
— Да что за цирк! — взорвалась Екатерина. — Место нужно было освободить! В шкафу же тесно! И вообще, это общий шкаф, не ее личный!
— Общий шкаф? — переспросила Галина Васильевна, и в ее голосе послышалось предчувствие беды. — Это в моей квартире общий шкаф?
— В нашей квартире! В папиной квартире! — выпалила Екатерина, словно выстрелила последним патроном.
— Итак, — проговорила Галина Васильевна, каждое слово словно отчеканивая, — послушай, как теперь будет устроен наш быт. Во-первых, отныне каждый распоряжается лишь своим. Понадобится тебе шкаф – приобретем отдельный, специально для тебя, но мой – неприкосновенен. Во-вторых, за собой убираешь сама, и точка. В-третьих, в домашних делах участвуешь наравне со всеми.
— С какой стати я должна подчиняться? — прошипела Екатерина, в ее голосе клокотала ярость.
— С той самой, что ты живешь под моей крышей! — отрезала Галина Васильевна, словно бросила в лицо пощечину.
— Па! — взвизгнула Екатерина, в ее голосе зазвучали истеричные нотки. — Ты слышишь этот бред? Это же наш дом! Родовой очаг!
Валерий Алексеевич, застыв посередине, метался взглядом от одной к другой, словно на теннисном поединке, где мячом была правда, а сеткой — их общая жизнь.
— Девочки, ну что вы как кошки… Давайте без крови… — пролепетал он, пытаясь унять разгорающийся пожар.
— Нет уж, па! Определись! — отрезала Екатерина, словно рубила канаты, связывающие их. — Либо ты с ней заодно, либо ты мой отец!
— Катя, не ставь отца в безвыходное положение, — тихо проговорила Галина Васильевна, в ее голосе слышалась сталь. — Дело не в любви, а в порядке. В этом доме должен быть закон.
— Да пошли вы все к черту со своим порядком! — взревела Екатерина и, захлопнув дверью, сотрясла дом до основания.
Валерий Алексеевич, словно побитый пес, виновато взглянул на жену.
— Галь, ну что ты так… Она же сгоряча…
— Валер, — медленно, словно каждое слово было выковано из стали, произнесла Галина Васильевна, — если ты сейчас не встанешь на мою сторону, я не знаю, что натворю.
— Хорошо, — покорно кивнул он, словно подписывал смертный приговор. — Поговорю с ней.
Разговор заглох, не успев начаться. Екатерина, словно заледенев, три дня хранила молчание по отношению к отцу, а уж на Галину Васильевну и вовсе не удостаивала взглядом. Зато дерзость ее расцвела пышным цветом: музыка гремела на полную мощность, оставляя за собой хаос, а ночные перестановки мебели сотрясали дом, словно маленькое землетрясение.
— Кать, ну соседи же взвоют! — прошипел Валерий Алексеевич, стараясь унять дрожь в голосе.
— Да плевать мне на их вой! — огрызнулась дочь. — Что, я в собственном доме, как чужая, должна на цыпочках ходить?
Не успела буря в стакане утихнуть, как телефон зазвонил, вырвав Галину Васильевну из пучины семейной драмы. На проводе оказалась троюродная сестра из Воронежа.
— Галочка, душенька, можно ли к вам на недельку прибиться? — пропела Людмила Петровна в трубку. — Внучонка в Москву хочу свозить, а гостиницы — разоренье одно!
— Да что ты, Людочка, приезжай, конечно! — радушно откликнулась Галина Васильевна. — Как-нибудь место сообразим.
Ей и в голову не пришло, что у Екатерины могут быть возражения. Ну потеснится немного, делов-то!
— Простите, мамочка, а кто это у нас тут гнездо вить собрался? — ядовито поинтересовалась Екатерина, краем уха уловив телефонный разговор.
— Твоя троюродная тетя Люда с внуком. Погостят недельку, в твоей комнате раскладушку поставим.
— А-а-а, вот оно что, — протянула Екатерина, и в голосе её сквозило разочарование. — Значит, меня уже недостаточно, и вы спешите разбавить компанию новыми лицами? Нет уж, увольте, в коммуналку я превращать свою жизнь не намерена! И потом, что это за положение вещей? Я здесь, как птица в клетке, а тут нагрянут какие-то незнакомцы, и им все дозволено?
— Левые люди? — переспросила Галина Васильевна, словно ее окатили ледяной водой. — Это моя родственница!
— Да мне плевать! Чужие они для меня, как марсиане! В жизни не видела!
— Екатерина, — произнесла Галина Васильевна с пугающим спокойствием, — а ты не забываешь, что сама здесь гостья?
— Что-о-о? — взвилась Екатерина, как потревоженный улей. — Это дом моего отца! Мой дом! А вы тут… никто! Приживалка! Квартира наша, кровная, семейная, а не ваша личная вотчина!
Галину Васильевну словно хлестнули по лицу. Такого удара она не ждала даже в самых страшных снах.
— Что… что ты сказала? — прошептала она, словно лишилась голоса.
— Что слышала! — огрызнулась Екатерина, распаляясь все больше. — Это папин дом! И мой! А вы просто живете с папой! И не смейте указывать мне, что делать!
В этот момент из кухни, как тень, возник Валерий Алексеевич. По застывшему выражению лица было ясно – он слышал каждое слово.
— Катя, — проговорил он тихо, но в голосе звучала сталь, — ты сейчас же извинишься перед Галиной Васильевной.
— Чего-о-о? — не поверила своим ушам Екатерина.
— Немедленно извинись за то, что назвала ее пришлой. За то, что посмела сказать, что она здесь никто.
— Пап, но ведь это правда! Это же наш дом! Наш!
— Катя, — голос Валерия Алексеевича становился все тише, но каждое слово врезалось в воздух, как удар клинка, — это дом моей жены. Женщины, которую я люблю и уважаю больше всего на свете. И если ты не можешь этого понять, то…
— То что? — выпалила Екатерина, бросая отцу вызов.
— То тебе здесь не место.
Катерина, видимо, решила, что отец лишь бравирует угрозами. Иначе как объяснить то, что она устроила на следующий день, повергнув Галину Васильевну в состояние, близкое к столбняку?
Вернувшись с работы, Галина Васильевна едва узнала собственную квартиру. Из-за запертой двери доносился оглушительный грохот музыки, пьяные выкрики и хохот. Рывком распахнув дверь, она застыла на пороге: за их обеденным столом, окруженные дымом сигарет, восседали пятеро незнакомцев. Они бесцеремонно поглощали припасы из их буфета, запивая краденым вином из их бокалов.
— А это кто? — прозвучал небрежный вопрос, словно брошенный камешек в тихий пруд. Одна из подруг Екатерины ткнула пальцем в сторону Галины Васильевны.
— А это… — Екатерина хихикнула, словно делилась пикантной тайной, — наша Галина Васильевна. Папина жена.
— А-а-а, — протянула подруга, теряя интерес, как к старому, зачитанному роману. Она отвернулась, словно Галина Васильевна была невидимой, неосязаемой тенью.
— Катя, что это значит? — в голосе Галины Васильевны прозвучало легкое недоумение, тронутое обидой.
— Подруг пригласила, — беззаботно отмахнулась Екатерина, словно речь шла о пустяке. — А что такого? Или мне теперь дышать в этом доме только с твоего позволения?
— Но ты же не предупредила… Мы с отцом не знали…
— А зачем предупреждать? — в глазах Екатерины мелькнуло притворное удивление. — Это же мой дом! Моя крепость! Или ты уже и здесь хозяйка?
Галина Васильевна вошла на кухню, и ее тут же окатило волной отвращения. Раковина, словно пасть чудовища, зияла горой немытой посуды. На плите запеклось что-то черное и зловонное, а пол усеяли окурки, словно плевки равнодушия. Галину Васильевну затошнило; в душе поднялась мутная волна обиды, словно в нее цинично плюнули.
Из комнаты, словно ядовитые змеи, шипели пьяные голоса:
— А кто она вообще такая, эта Галина Васильевна? Что она тут возомнила?
— Да так, баба папина. Думает, пуп земли тут, хозяйка выискалась.
— А ты ей покажи, кто тут настоящий хозяин! Пусть попляшет!
Галина Васильевна застыла на кухне, словно изваяние гнева, а внутри бушевал неукротимый вулкан. Тридцать пять лет… Целая эпоха, вложенная в этот дом, в Валерия Алексеевича. Тридцать пять лет она лепила здесь уют, как искусный скульптор – шедевр из глины и тепла. Вырастила его дочь, приняв капризного подростка как родного ребенка. Прощала обиды, глотала слезы, зарывала в сердце горечь. И вот, пожалуйста – какие-то развязные девицы, опьяненные вином и вседозволенностью, осмеливаются обсуждать, кто она такая в ее собственном доме?
Нет, довольно. Чаша терпения переполнена. Больше ни единой секунды унижения. Словно приняв бесповоротное решение, Галина Васильевна решительно взяла телефон.
— Алло, полиция? Тут у меня вакханалия посреди ночи… Адрес, конечно, продиктую…
Синие проблесковые маячки ворвались в тишину двора спустя полчаса. Подруги Екатерины, словно очнувшись от кошмара, мгновенно протрезвели и, бормоча извинения, принялись судорожно собирать вещи.
— Галина Васильевна! Да что ж вы творите-то? — надрывалась Екатерина, чувствуя, как лицо горит от стыда. — Это же скандал на всю Ивановскую!
— А мне плевать на этот ваш скандал, — ледяным тоном отрезала Галина Васильевна. — Ты хотела показать, кто в доме хозяйка? Ну так смотри, кто здесь настоящая королева.
Валерий Алексеевич вошел в квартиру, когда полицейские уже склонились над протоколом, а воздух был пропитан запахом дешевого вина и перегара.
— Что здесь, собственно, происходит? — ошеломленно пробормотал он, оглядывая погром.
— Происходит то, что твоя драгоценная дочь решила устроить здесь притон, — ядовито процедила жена. — А я решила этот балаган прекратить. Раз и навсегда.
Валерий Алексеевич обвел взглядом разгромленную гостиную, где среди осколков стекла и перевернутой мебели жались перепуганные подруги дочери, и увидел участкового, скрупулезно заполняющего протокол, и понял, что вечер перестает быть томным.
— Катя, — проговорил он с измученной обреченностью, — собирай… Собирай вещи.
— Что? Пап, что ты такое говоришь?
— Собирай вещи и уезжай завтра же. Без разговоров.
— Но мне же некуда идти! Пап, ты не можешь… Ты же не выгонишь родную дочь на улицу!
— Я сниму тебе угол на первое время, а дальше… дальше сама. Разбирайся, как знаешь.
Екатерина остолбенела, не веря своим глазам.
— Пап… но мы же семья… родные люди…
— Родные, Катя, это те, кто дышит одним воздухом уважения, — произнес Валерий Алексеевич, в его голосе звенела сталь. — А ты же моей супруге дерзила, кров мой осквернила неуважением. Это не родство, это самовластие, чистейшей воды произвол.
Ровно через неделю Екатерина исчезла, словно утренний туман, растворившись вместе со своими чемоданами, коробками и громоздким тренажером для пресса. В квартире воцарилась звенящая тишина, а пространство, казалось, вздохнуло с облегчением.
Галина Васильевна, словно возвращаясь в обжитое гнездо, с удовольствием переложила свои вещи обратно в шкаф, любовно расставила на кухне продукты в привычном порядке. На диван лег ее любимый плед, хранящий тепло домашнего очага. Освободившаяся гостевая комната быстро вновь обрела уютный, обжитой вид.
– Не жалеешь? – спросила она вечером, когда усталость дня смягчила ее голос.
Валерий Алексеевич оторвался от газеты. – О чем?
– Что так вышло с Катей… Все-таки дочь твоя.
Валерий Алексеевич надолго задумался, словно ворошил в памяти прожитые годы. Тишина в комнате стала почти осязаемой.
– Знаешь, Галя… А ведь я медвежью услугу ей оказывал все эти годы. Все прощал, все терпел, наивно полагая, что это и есть отцовская любовь. А она так и не научилась с людьми жить. Не познала цену компромисса, труда, уважения.
– Может, теперь научится? Когда жизнь поставит свои условия.
– Может быть, – согласился муж, и в голосе его сквозила не столько надежда, сколько усталая смиренность. – Во всяком случае, попробует. Жизнь заставит.