Люди думают, что время движется только вперёд. Они ошибаются. Иногда оно теряется. И когда это происходит, именно я возвращаю его обратно.
Я работаю на компанию, о которой вы никогда не слышали. У неё нет названия — только символ: круг, разомкнутый сверху, словно открытые часы. Мы не рекламируемся. Нам это ни к чему.
Люди не звонят нам. Нас зовёт время.
Большинство моих доставок просты: чёрный куб, обычно тёплый на ощупь, размером с коробку для обуви. Инструкции всегда одни и те же: не открывать коробку, доставить её указанному получателю, не смотреть ему в глаза и вернуться до того, как час перезагрузится.
Раньше я задавал вопросы. Теперь — нет.
После того, что случилось в Монтане.
Тот заказ был помечен как «Особая чувствительность». Загородный дом, только координаты, без имени. Один-единственный ящик, тихо гудящий, из щелей сочился золотистый туман. Раньше я никогда не видел, чтобы коробка протекала.
Стоило мне поднять её, как мой наручный хронометр начал тикать в обратную сторону.
Когда я приехал, дом выглядел заброшенным: окна заколочены, почта валяется стопками. Но на чердаке горел свет. Я позвонил. Тишина.
Дверь сама собой приоткрылась. За ней никого.
Я вошёл и окликнул хозяев. И тогда услышал плач.
Он доносился с чердака.
Я поднялся по узкой лестнице, держа коробку обеими руками. Она стала тяжелее. Тиканье часов в моём запястье с каждым шагом усиливалось. К тому моменту, как я дошёл до двери, оно стучало в черепе, словно метроном.
Плач смолк.
А потом — моим собственным голосом — шёпот из-за двери:
— Ты опоздал.
Надо было развернуться и бежать. Но коробка билась в руках, словно сердце. Замок щёлкнул.
Внутри на полу сидела женщина и покачивалась взад-вперёд. На вид около пятидесяти, но глаза… древние, будто изголодавшиеся по времени. Повсюду на стенах висели часы. Сотни. Ни одни не тикали.
Я протянул коробку.
— Доставка.
Она не шелохнулась.
Я поставил её и повернулся к выходу.
Тут она заговорила.
— Он тоже умолял тебя?
Я застыл.
— Кто?
Она указала на стену. Фотография мальчика лет шести: блондин, улыбается.
— Мой сын, — сказала она. — Я подарила ему пять лишних минут.
Я не понял.
— Что вы имеете в виду?
Она медленно поднялась, суставы хрустнули.
— Он утонул. В две тысячи втором. Я кричала о помощи, но никто не пришёл. А потом однажды появилась коробка. Человек в пальто, как у тебя. Сказал, я могу вернуть пять минут. Всего пять.
— И вы открыли её?
Кивок.
— И?..
Она грустно улыбнулась.
— Он тонет вновь. И вновь. Каждую ночь. Те же пять минут. Иногда зовёт меня. Иногда смеётся. Иногда просто плавает.
Она посмотрела мне в глаза.
— Ты вернул его неправильно.
Я повернулся уходить.
Коробка была открыта.
Внутри — мокрые, капающие часы, всё ещё идущие, и маленький бледный отпечаток ладони, выжженный в подкладке.
Мои руки были мокрыми.
Я доехал до рассвета без остановок. Когда вернулся в штаб, они попытались стереть мне память.
По крайней мере, им так казалось.
Но нельзя стереть время, которое уже доставлено.
С тех пор я видел то, чего никому не следует видеть. Женщину, заказавшую двенадцать секунд дыхания умершего мужа. Мальчика, желавшего снова услышать лай своей собаки. Мужчину, который платил, чтобы каждую ночь переживать миг до того, как спустил курок, — годами.
Все они в итоге открывают коробку.
Всегда.
Но прошлой ночью я привёз одну по старому адресу.
В дом моего детства.
Имен не было. Лишь жёлтая бумажка на крышке:
«НЕ ОТКРЫВАТЬ, ПОКА НЕ УМРЁТ ТВОЯ МАТЬ»
Она умерла десять лет назад.
Я позвонил на базу. Без ответа. Отправил код возврата. Он не прошёл.
Коробка начала гудеть.
Я пытался выбросить её. Закопать. Сжечь.
Она всегда возвращается. Сидит у изножья кровати. Ждёт.
Иногда изнутри доносятся голоса. Чаще всего мамин. Порой — мой. Смех. Крики. Мольбы.
Я не открывал её.
Но открою.
Должен.
Потому что прошлой ночью я услышал новый голос.
Тот, которого не слышал десятилетиями.
Голос брата.
Он погиб, когда мы были детьми. Провалился под лёд. Я видел собственными глазами. Я никогда себе этого не простил.
Он сказал:
— Ты не виноват. Это не ты отпустил. Я сам.
Он умер, прежде чем я узнал это.
Прежде чем я рассказал кому-нибудь, как всё было на самом деле.
И вот я сижу в темноте. Коробка на коленях. Тикает.
Я знаю, что мне говорили. Я знаю правила.
Но что, если это не наказание?
А шанс?
Что, если пяти минут хватит?