Если кто-то из ваших знакомых заговорит о MiMik, пожалуйста, не позволяйте им его устанавливать.
Всё началось месяц назад, когда после грязного развода родителей мы с папой и младшим братом переехали в маленький лесозаготовительный городок на тихоокеанском северо-западе. Папа обнаружил в мамином телефоне нюдсы от нескольких мужчин нашего прежнего города — она знакомилась с ними через дейтинг-приложения, и это его сломало. Он собрал нас и увёз как можно дальше, туда, где все знают чужие тайны, а главным событием бывает выход школьной команды в региональный финал.
После случившегося он возненавидел технологии. Никаких смартфонов, соцсетей; его старый ноутбук — только «для учёбы». Я понимаю: его мир рухнул из-за телефона. Но из-за этого мне почти невозможно влиться в новую школу.
В первый же день я заметил странность: почти все ученики носили одинаковые фланелевые рубашки, рукава были подвернуты до локтя каким-то почти ритуальным образом. Шнурки на ботинках были завязаны хитрыми узлами-цветами.
— Это из MiMik, — пояснила Дженни, моя «проводница» по школе. Она улыбалась, но смотрела куда-то сквозь меня. — Все так делают. Тебе нужно приложение.
— У меня нет телефона.
Она уставилась так, будто я признался, что не дышу.
— Странно. Как ты вообще о чём-то узнаёшь?
В столовой у меня внутри всё сжалось. Ученики ели синхронно: откусить, прожевать ровно семь раз, проглотить — и снова. После каждого глотка они переглядывались и хохотали, словно мы с кучкой изгоев не понимали их внутреннюю шутку. Зал двигался, как единый улей, звучал стройный хруст и чавканье.
Партнёр по лабораторной ответил той же пустой улыбкой, что и Дженни:
— Челлендж MiMik. Ты не поймёшь.
Слух о моей «безтелефоности» разнёсся, как вирус.
Дома брат Дэнни всё чаще ныл:
— Я единственный без телефона. Не участвую в челленджах. Сижу один, они пялятся.
Папа стоял на своём. Я понимал его боль, но видеть, как одиннадцатилетний брат становится изгоем, было невыносимо.
Челленджи казались безобидными: #FlannelFriday, #SevenBiteChallenge, #FlowerKnotTuesday — странно, но не опасно. Я думал, всё пройдёт.
Потом появился #DeviousLicks.
На биологии я почувствовал тёплый влажный след на шее. Обернулся — Кит ухмыляется, язык ещё высунут.
— Поймал… — прошептал он.
— Ты больной?
— Devious Licks. Ты должен смеяться.
Я не смеялся. Одноклассники снимали на телефоны. Даже учитель хихикнул, поднимая камеру:
— Он тебя здорово поймал.
С тех пор по коридорам раздавался липкий звук языков по шеям. Пугающе было не облизывание, а реакция жертв — истерический хохот.
Дальше — #RibTickle. Ученики втыкали карандаши и линейки друг другу в бока. Кровь текла, а «жертвы» согибались от смеха:
— Ты меня достал!
Учителя не вмешивались, всё чаще утыкались в телефоны.
Дома становилось хуже: папа пил больше, Дэнни ныл. В четверг всё сорвалось.
— Телефон нужен, чтобы вписаться!
Папа, уже четвёртое пиво, вскочил:
— Чтобы слать фотки своего маленького члена?
— Пап… — попытался я.
— Не «папкай»! Ты, наверное, мечтаешь выкладывать шлюшкины видео на MiMik, как одноклассницы?
Тишина. Папа побледнел, ушёл в спальню, оставив Дэнни в слезах и меня в шоке: откуда он знает о MiMik?
Наутро я ушёл в школу, не взглянув на него.
После последнего урока меня окружили Дженни и другие. Телефоны в руках, пустые глаза.
— Мы не можем позволить тебе быть отключённым, — голос Дженни был чужим. — Ты должна увидеть.
Двое старшеклассников прижали меня к шкафчикам.
— Что вы делаете?!
— Это для твоего же блага.
Мистер Фредерикс склонялся из-за угла, слюна стекала по губам, он снимал всё.
Экран поднесли к моему лицу; я зажмурился, свет прожигал веки. Чьи-то холодные пальцы тянули кожу под глазами. Ногти впивались; я заорал. Открыть глаза — единственный выход.
То, что я увидел, было прекрасным и ужасным. Эмоции сменяли друг друга: удовольствие, ярость, вина, отвращение. Шевелящиеся формы, несуществующие цвета, звуки, вползающие в череп. Сознание рвалось по краям, реальность рассыпалась.
Я отключился.
Очнулся спустя часы на полу туалета, кровь из носа, голова трещит. Школа пуста. Коридоры усеяны одеждой, к потолку прилипла бумага в бурых пятнах, на стёклах дверей — символы, от которых слезятся глаза. Я споткнулся о брошенные джинсы. Хотел домой.
Дома — коробка и записка папиным почерком:
«Простите, что был суров.
Люблю вас обоих.
— Папа»
Внутри на шёлке — новый телефон. Рядом пустое гнездо: единственный аппарат, хотя «обоих».
Я бросился к Дэнни: его комнаты нет, лишь куча одежды, а под ней в паркет выцарапаны символы — глаза слезятся, будто они живые.
Дэнни исчез.
Это было два дня назад. Папа не вернулся. Я один в доме, боюсь выйти и остаться.
Иногда я слышу, как Дэнни зовёт меня по имени из динамика моего нового телефона.