I
Ярмарка приехала внезапно. Без афиш, без барабанов, без привычного запаха жареных орешков и без крикунов с кеглями и мороженым. Просто утром, вместо пустыря за гаражами, выросло нечто: палатки, огни, колёса обозрения, сахарная вата, и, самое главное, тёмная карусель из антрацита, на которой вращались вовсе не лошадки, а чёрные кабинки с закрытыми дверями.
Люди ходили мимо, как заведённые, бросая туда детей и деньги. А потом заметили — один из павильонов, стоящий чуть поодаль, вовсе не похож на аттракцион. Без музыки, без света, просто квадратный тёмный вход под выцветшей вывеской: «Комната сожалений».
«Психологический эксперимент», — прошептал кто-то.
«Инсталляция», — хмыкнули молодые.
«От бесов!» — перекрестилась бабка с семечками.
Но всё равно шли. Заходили по одному. Выходили — медленно, будто постаревшие. Кто — в слезах, кто — с улыбкой. Один вышел, сел прямо на землю и закурил, глядя в небо. Женщина вынырнула — и бросила телефон в урну. Подросток вышел — и обнял мать, с которой не разговаривал два года.
II
Я — журналист. Не какой-то там звезда ток-шоу, а обычный — районной газеты. Пишу про светофоры, про заборы, про упавшую берёзу у магазина «Мария». И вот чувствую: история. Настоящая.
Зовут меня Артём. 34 года. Хронический циник. Верю только в два чуда — кофе и отпуск. Но тут... тут что-то не то. Это не про световое шоу и не про оптические иллюзии. Тут — тишина. Страшная. Как в театре перед последним актом.
Подхожу к павильону. Он — будто не из ярмарки, а из сна. Деревянный, чёрный, и пахнет имбирём и мокрой землёй. На входе — табличка: «Вход по одному. Не больше 15 минут. Выход — через другую дверь».
Я заглянул внутрь — темно. И пусто.
— Эй, — говорю, — кто тут заведует?
Из темноты вынырнула женщина. Седые волосы, гладко зачёсаны назад. Глаза — как запечатанные письма.
— Добрый вечер, — сказала она. — Хотите войти?
— Я... Я пишу статью. Хотел бы узнать, в чём суть. Что вы показываете людям? Иллюзии? Интерактив?
— Мы ничего не показываем. Люди видят сами.
— Что именно?
Она посмотрела мне в глаза так, что мне стало холодно.
— То, что хотят забыть.
III
Я вернулся домой с пустым блокнотом и полным мозгом. На следующий день не выдержал — снова пошёл. Очереди не было. Я вошёл.
Темнота. Тишина. Потом — шелест. Кто-то дышал рядом. И голос:
— Присаживайтесь, Артём.
Я вздрогнул. Никаких кресел. Только тень. Я сел. Под ногами — земля. Как в лесу. И запах... тот самый, когда тебе шесть, и ты потерялся, и всё кажется больше и страшнее.
— Слушай...
Голос снова. Мой голос. Детский. И всплыло: я стою в коридоре. Маленький. Плачу. Папа уходит. «Ты сам виноват», — говорит мама. И дверь — хлоп.
Вспышка. Другая сцена. Подросток. Курю на балконе, а в комнате — дед. Один. Он звал меня шахматы играть, а я залипал в наушниках. А потом — его не стало.
Сцены мелькали, как слайды. Я, я, я. Всюду я — и всюду не там, где надо. Не с теми словами, не с теми поступками.
А в конце — комната. Та же, в которой я сейчас. Только внутри — я. Взрослый. Смотрю на себя. И говорю:
— Ты знал. Всегда знал, когда мог поступить по-другому.
IV
Я вышел. Не помню, как. Дверь открылась, и я стоял уже на улице. Люди проходили мимо. Никто не смотрел.
Я шёл домой — и чувствовал, будто сбросил камень. Но вместе с ним — и часть себя. Что-то ушло. Безвозвратно.
Написал статью. Отправил. Потом — удалил. Это было не для газеты. Не для читателя. Это было — для меня.
С тех пор я иногда возвращаюсь к павильону. Он всё ещё там. Люди всё идут. Входят. Выходят.
Иногда я думаю: а что, если туда зайти второй раз? Вдруг там — что-то новое? Или, наоборот, самое старое, что ещё не успело ожить?
Я пока не решился.