Проклятие Реджи.

 «Проклятие Реджи» 

Где-то в шумном баре, залитом неоновым светом и запахом дешёвого виски, разыгралась сцена, которая изменила всё… 

Реджи Куинн был не тем парнем, с которым стоило связываться. Шесть футов два дюйма чистой мышечной массы, кулаки, привыкшие ломать челюсти, и нрав дикого кабана. Он не знал слова «нет», особенно когда дело касалось женщин. А в тот вечер ему попался не тот человек.  

Она сидела в углу бара, словно тень в платье, обтягивающем каждый изгиб. Брюнетка с глазами, в которых мерцало что-то… ненастоящее. Реджи, уже на пятом стакане, решил, что она будет его на ночь. Он не просил — он брал.  

— Эй, сладкая, — его голос прозвучал грубо, пальцы впились в её плечо. — Ты сегодня со мной.  

Девушка подняла на него взгляд, и в её улыбке промелькнуло что-то опасное.  

— Ты уверен, что хочешь этим заниматься, *мальчик*?  

Реджи фыркнул.  

— Не выёживайся.  

Она вздохнула, словно ему было жаль.  

— Ну что ж… раз ты так настаиваешь.  

Её пальцы скользнули по его груди, и вдруг мир перевернулся. Горячая волна прокатилась по его телу, мышцы сжались, кости затрещали. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь тонкий стон.  

А потом… всё изменилось.  

Зеркало за стойкой показало ему *её*.  

Блондинку. Хрупкую. Сочные губы, большие глаза, грудь, которая теперь тяжело вздымалась под тонкой тканью.  

— ЧТО ЗА ХЕРНЯ?! — но голос был уже не его. Высокий. Девчачий.  

Ведьма улыбнулась.  

— Ты хотел женщину, Реджи. Теперь ты стал ею. И не просто женщиной… а идеальной женщиной. Послушной. Горячей. Готовой на всё, что тебе прикажут.  

— Нет… — он попытался сжать кулаки, но пальцы дрожали.  

— О, да. И самое забавное? — Она наклонилась, её дыхание обожгло его ухо. — Тебе это будет *нравиться*. В два раза сильнее, чем тому, кто тебя использует.  

Реджи хотел убить её. Ударить. Сбежать. Но вместо этого его тело… заныло. От желания. От потребности.  

— Наслаждайся, *девочка*.  

И ведьма исчезла, оставив его одного.  

Новым.  

Беспомощным.  

*Идеальным.*  

А потом появился Стивен… и Реджи понял, что его ночь только начинается.

«Первая ночь Реджи»

Бар «Грязный Ангел» замер в полумраке, музыку заглушал только хриплый смешок пьяниц и звон бокалов. Реджи – нет, *она* – стояла перед зеркалом, дрожащими пальцами касаясь своего нового лица. Губы. Груди. Тонкой талии, которую теперь можно было обхватить одной рукой.  

Это кошмар. Это пиздец какой-то. Надо найти выход. 

Но тело не слушалось. Каждый вдох заставлял грудь колыхаться, каждый шаг – чувствовать, как юбка скользит по бёдрам. А между ног… там было *пусто*. И в то же время – жарко. Стыдно. Унизительно.  

Реджи рванулся к выходу, но споткнулся о собственные каблуки (кто вообще их надел?!). Рука схватила его за локоть, не давая упасть.  

— Эй, красотка, ты в порядке?  

Голос. Знакомый.  Стивен. Его сосед. Тот самый, которого он ещё вчера послал нахуй за то, что тот занял его полку в холодильнике.  

Реджи обернулся, и Стивен замер.  

— Бля… — прошептал он, глаза скользнули по её фигуре. — Ты… новенькая?  

Реджи открыл рот, чтобы рявкнуть, но вместо этого вырвался сдавленный шёпот:  

— Стив… это я. Реджи.  

Тишина.  

Потом Стивен фыркнул.  

— Ха, хорошая шутка. Реджи – это двести фунтов злости и тестостерона, а ты… — его взгляд снова пробежал по её телу, — …совсем не он.  

— Это та хуйня! – Реджи попытался говорить грубо, но голос звучал как капризный писк. – Какая-то сука-ведьма превратила меня в… в это!  

Стивен поднял бровь.  

— Серьёзно?  

— Да, блядь!  

Пауза. Стивен наклонился ближе, изучая её лицо.  

— Докажи.  

— Чё?!  

— Ну, если ты Реджи… назови, на каком этаже мы живём. Какой у меня номер комнаты. Что было в холодильнике, из-за чего мы поругались вчера.  

Реджи задохнулся от ярости.  

— Четвёртый этаж, комната 407, ты сожрал мою пачку сосисок, сука!  

Стивен замер. Потом медленно свистнул.  

— Ну бля…  

— Вот видишь! Теперь помоги мне, надо найти эту тёлку и…  

— Подожди. – Стивен вдруг ухмыльнулся. – Ты сказал, что та ведьма сделала тебя… какой? «Идеальной женщиной»?  

Реджи почувствовал, как по спине пробежал холодок.  

— Ну… да.  

— И… ты должен слушаться?  

Глаза Стивена потемнели.  

Реджи попятился.  

— Эй, стой, я вижу, куда ты клонишь…  

Стивен шагнул вперёд.  

— Сядь. 

Ноги Реджи подкосились сами. Он – нет, *она* – рухнула на барный стул, сердце бешено колотясь.  

— Что за ху…  

— Молчи. 

Рот сам собой захлопнулся.  

Стивен рассмеялся.  

— Охуенно.  

Его пальцы впились в её подбородок, заставив поднять голову.  

— Значит… теперь ты моя?  

Реджи хотел плюнуть ему в лицо. Вместо этого губы сами разомкнулись в покорной дрожи.  

— Да… – прошептало её тело.  

Стивен провёл большим пальцем по её нижней губе.  

— Тогда слушай внимательно, Реджи… Ты пойдёшь со мной. Будешь делать всё, что я скажу. И если ты правда теперь получаешь кайф в два раза сильнее, чем я… – его голос стал низким, – …то сегодня тебе очень понравится.  

Реджи хотел сопротивляться.  

Но между ног уже было мокро.  

И когда Стивен взял её за руку и повёл к выходу, она…  

Пошла.

 "Дорога домой" 

Бар "Грязный Ангел" остался позади, его неоновые огни меркли в ночном тумане. Реджи шла за Стивеном, её каблуки глухо стучали по асфальту, а юбка, чертовски короткая, едва прикрывала бедра.  

— "Ты… ты вообще понимаешь, что происходит?" — её голос дрожал, но не от холода.  

Стивен оглянулся, ухмыляясь.  

— "О, я прекрасно понимаю. Ты – Реджи. Тот самый мудак, который месяц назад выбил мне зуб за то, что я случайно пролил его пиво." 

Он резко остановился, заставив её чуть не врезаться в него. Его пальцы впились в её подбородок, заставляя смотреть в глаза.  

— "А теперь ты – вот это. Маленькая, мягкая… послушная."

Реджи попыталась вырваться, но тело не слушалось.  

— "Я не… я не собираюсь это терпеть!"

Стивен рассмеялся.  

— "Правда? А что ты сделаешь? Ударишь меня? Позовёшь на помощь?"

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло её ухо.  

— "Крикни. Прямо сейчас. Крикни 'помогите'." 

Губы Реджи дрогнули. Она хотела заорать. Но горло сжалось, а из груди вырвался лишь сдавленный стон.  

— "Видишь?" — Стивен провёл рукой по её шее. — **"Ты не можешь. Она сказала – ты идеальная женщина. А идеальные женщины не орут на улицах… если им не прикажут."

Реджи сглотнула.  

— "Чёрт…"

— "Давай проверим ещё кое-что."

Он резко прижал её к стене ближайшего здания, его тело придавило её, лишая пространства для манёвра.  

— "Поцелуй меня."  

— "Что? Нет!"  

Но её тело уже двигалось само. Губы приподнялись, дрожа, приближаясь к его рту.  

— "Ты… ты издеваешься…"— прошептала она перед тем, как их губы слились.  

Поцелуй был грубым, властным. Язык Стивена вторгся в её рот, заставляя её стонать. Её руки, которые хотели оттолкнуть его, вместо этого вцепились в его куртку.  

Когда он наконец отпустил её, по её щекам текли слёзы.  

— "Ненавижу тебя…" 

— "Лжёшь." — Стивен провёл пальцем по её мокрой щеке. — "Ты кончила."  

Реджи покраснела.  

— "Я не…"  

Но между ног было мокро. Омерзительно, постыдно мокро.  

Стивен отошёл, ухмыляясь.  

— "Идём. Дома будет веселее." 

Он взял её за руку и потянул за собой.  

Реджи хотела сопротивляться.  

Но её ноги послушно зашагали следом.  

А между ног всё ещё пульсировало.  

Чёрт…

 "Повиновение" 

Дверь квартиры захлопнулась, и Реджи почувствовала, как сердце ушло в пятки. Приглушённый свет лампы, знакомый запах дешёвого дезодоранта и пива — всё было как раньше, только теперь она стояла здесь *другой*.  

Стивен бросил ключи на тумбу и повернулся к ней, медленно расстёгивая ремень.  

— "Разденься."

Реджи сжала кулаки.  

— "Нет. Довольно, я не—"

Её пальцы сами потянулись к молнии на спине платья. Тело двигалось против её воли, словно кукла на нитках. Ткань соскользнула на пол, оставив её в одном лишь кружевном белье — чёрном, откровенном, таком, какое никогда бы не надел настоящий Реджи.  

— "Всё ещё думаешь, что можешь сопротивляться?" — Стивен сел на диван, развалившись, его взгляд скользнул по её дрожащему телу. — "Стань на колени. И скажи, как сильно ты хочешь мой член."

Губы Реджи задрожали, но слова вырвались сами:  

— "Я… я хочу твой член, Стивен. Пожалуйста." 

Нет-нет-нет! 

Но ноги уже подгибались, колени мягко опустились на ковёр.  

Стивен провёл рукой по её щеке.  

— "Хорошая девочка."

Его пальцы впились в её волосы, направляя к ширинке. Реджи зажмурилась, но её рот уже приоткрывался, язык облизывал губы в предвкушении…  

 Эй, я… А-а-а! Чёрт возьми, Стивен, ты не можешь потрахаться в своей комнате? — сказал Уоллес, войдя в комнату своего соседа по комнате, где горячая блондинка энергично делала ему минет.

— Уоллес, ты не поверишь, чёрт возьми! — сказал Стивен, пока девушка продолжала его целовать.

— Поверить не могу, что ты нашёл девушку, которая отсасывает тебе… и не останавливается, даже когда я вошёл… Ладно, это что-то особенное, молодец. — сказал Уоллес с лёгкой завистью.

— Нет, не это! Ну, вообще-то именно это. Вы не поверите, но эта цыпочка сделает всё, что ей скажут!

— Чушь собачья. Зачем ей это делать… она ведь не останавливается… — сказал Уоллес, не в силах отвести взгляд.

— Ты действительно не поверишь. Давай, остановись. — сказал Стивен девушке, которая моргнула, а затем медленно отстранилась от члена Стивена, оставив на нём длинный след слюны. Она вытерла рот и покраснела, когда наконец встретилась взглядом с Уоллесом. — Назови Уоллесу своё имя. — сказал Стивен.

— Реджи Куинн. — тихо произнесла девушка.

— Чушь собачья. Реджи ростом больше шести футов и весит двести фунтов мышц, а эта цыпочка какая? Пять футов четыре дюйма и сто фунтов? Это точно не Реджи в образе трансвестита, и ты ни за что не позволишь Реджи в образе трансвестита отсосать тебе. — сказал Уоллес.

— Это правда! Я заставил её признаться, что она — Реджи! Видимо, Реджи был слишком агрессивен с какой-то девушкой в баре, а эта девушка была ведьмой. Она превратила Реджи в эту послушную маленькую шлюшку. Давай, попробуй её, она весь день сосала мой член. — сказал Стивен.

— Иди в мою спальню, разденься, подними задницу и жди меня, — сказал Уоллес и посмотрел, как девушка уходит и делает то, что он сказал. Это было невозможно, но он мог притвориться. Реджи всегда был занозой в заднице, и если эта цыпочка была Реджи, он мог отплатить ему той же монетой…

— Я знаю, что это какой-то трюк. — сказал Уоллес, медленно направляясь в свою комнату.

— Никакого подвоха. Не беспокойся о том, что будешь с ней слишком груб. Я приказал ей получать удовольствие от всего, что ей велят делать, в два раза больше, чем получает удовольствие тот, кто ей это велит.

— И это работает? — недоверчиво спросил Уоллес.

— Видела бы ты, как она кончила, когда я кончил ей в рот. Это было как что-то прямо из порно.

Уоллес застыл в дверном проеме, его глаза бегали от обнаженной девушки на коленях до самодовольной ухмылки Стивена. В воздухе витал тяжелый запах секса, смешанный с дорогим женским парфюмом.  

— "Ты серьезно хочешь, чтобы я поверил, что это Реджи?" — Уоллес нервно провел рукой по коротко стриженным волосам. "Это какой-то больной розыгрыш. Где ты ее вообще нашел? В элитном борделе?"

Стивен лениво потянулся, его пальцы запутались в золотистых локонах "Реджи".  

— "Проверим? Эй, шлюшка, встань и повернись к Уоллесу. Покажи ему свою татуировку.  

Девушка послушно поднялась, ее ноги дрожали. Медленно, словно в трансе, она развернулась и спустила кружевное белье, обнажая левую ягодицу. На нежной коже четко выделялось небольшое тату — скрещенные боксерские перчатки с надписью "Iron Reg".  

Уоллес резко вдохнул.  

— "Блядь... Это же его татуха! Он хвастался ей, когда мы парились в спортзале!" Его голос дрогнул. Но... как?"  

Стивен удовлетворенно хмыкнул:  

— "Я же говорил. Ведьма в баре. Превратила нашего любимого хулигана в послушную куклу." Он щелкнул пальцами. "Реджи, иди сюда. Покажи Уоллесу, как глубоко ты можешь принимать."  

Девушка (бывший Реджи) опустилась перед Стивеном на колени, ее алые губы обхватили его вновь возбужденный член. Уоллес наблюдал, как его сосед по комнате, который еще месяц назад мог одним ударом сломать челюсть, теперь покорно сосал, слезы стекали по ее раскрасневшимся щекам.  

— "И... ей это нравится?" — хрипло спросил Уоллес, поправляя внезапно ставшую тесной джинсы.  

Стивен провел пальцем по мокрому подбородку "Реджи":  

— "Скажи ему, шлюха. Нравится ли тебе сосать мой член?"

Губы девушки оторвались от плоти с мокрым чмоком:  

— "Я... я обожаю это... пожалуйста, могу я продолжать?"

Уоллес вытер ладонью пот со лба. Его мозг отказывался верить, но тело уже реагировало на унизительное зрелище.  

— "Черт... Я должен попробовать."

Стивен широко улыбнулся:  

— "Конечно. Она же для этого и создана." Он грубо шлепнул "Реджи" по попе. **"Иди в спальню к Уоллесу. Сделай все, что он скажет. И помни — ты должна получать удовольствие в два раза сильнее, чем он." 

Когда бывший боксер поплелся за новым хозяином, Стивен добавил:  

— "О, и Реджи? Если попробуешь сопротивляться — я позвоню твоим друзьям из зала. Представляю, как они обрадуются новой версии тебя."

Девушка вздрогнула, но кивнула. Ее розовый язычок нервно облизнул губы, когда она опустилась на колени перед Уоллесом...  

"Три урока покорности"

Уоллес захлопнул дверь спальни, отрезав их от остального мира. В тишине комнаты слышалось только прерывистое дыхание Реджи — высокое, женственное, совсем не похожее на его прежний хриплый бас.  

"На колени. Руки за спину", — приказал он, наслаждаясь тем, как мгновенно подчиняется это новое, изящное тело.  

Реджи опустилась перед ним, её голубые глаза смотрели снизу вверх, полные стыда и... ожидания. Уоллес медленно расстегивал джинсы, наблюдая, как вздрагивают её плечи при звуке молнии.  

Первый урок: Губы  

Его пальцы впились в золотистые локоны, направляя её лицо к своей набухшей плоти.  

"Шире", — прошептал он, и её розовые губы послушно разомкнулись.  

Первое касание языка было нерешительным, почти невинным. Уоллес застонал, когда влажное тепло обхватило его. Он двигал бёдрами, заставляя её принимать всё глубже, наслаждаясь тем, как её щёки втягиваются от усилия.  

"Такой хороший ротик... Неужели это тот самый Реджи, который называл меня сопляком?"  

Слезы катились по её лицу, но губы продолжали работать, а пальцы сжимали свои же запястья за спиной.  

Второй урок: Киска

Он перевернул её как куклу, шлёпнув ладонью по упругой попке.  

"Какая же ты мокрая... Неужели тебе правда это нравится?"

Его пальцы скользнули между её бёдер, легко находя вздувшийся бугорок. Реджи вскрикнула, когда он начал тереть этот чувствительный бугорок круговыми движениями.  

"Н-нет... я не... а-а-ах!"

Её тело выгнулось, полностью предав её. Уоллес улыбнулся, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг его пальцев.  

"Кончай, фальшивая леди. Я хочу видеть, как дрожит твоё новое тело" 

Волна оргазма накрыла её, заставив вскрикнуть в подушку.  

Третий урок: Сокровенное  

Уоллес не спеша смазал себя её же соками, прижимая головку члена к запретному отверстию.  

"Реджи всегда боялся показаться слабым... А теперь ты будешь стонать у меня в самой нежной дырочке"  

Медленное проникновение было мучительным и сладостным. Она закусила губу, чувствуя, как растягивается, принимая его целиком.  

"Д-да... п-простите..." — вырвалось у неё вопреки воле.  

Уоллес установил бешеный ритм, каждый толчок заставлял её тело подпрыгивать. Он видел, как её грудь колышется в такт, как безумно блестят глаза — и знал, что её оргазм в два раза сильнее его собственного.  

Когда он заполнил её горячим, она закричала, ногти впиваясь в простыни.  

Уоллес откинулся, наблюдая, как её тело мелко дрожит в послетрамовых судорогах.  

"Завтра... мы позовём твоих друзей", — прошептал он, проводя пальцем по её влажной спине. "Пусть увидят, какая из тебя получилась идеальная шлюха" 

Реджи лишь всхлипнула, пряча лицо в подушку — её новое тело уже жаждало большего, даже если разум отчаянно сопротивлялся.  

"Разлом"  

Вода хлестала ледяными иглами по обнажённой коже, но Реджи не могла смыть с себя это ощущение — грязь не снаружи, а внутри. Она втирала гель до боли, до красноты, но пальцы всё так же пахли ими — Стивеном, Уоллесом, их смешанными выделениями на её языке.  

"Ненавижу... ненавижу..." — шёпот разбивался о кафель, растворяясь в шуме воды.  

Но тело помнило.  

Соски набухли от трения мочалки. Бёдра предательски сжались, когда ладонь скользнула ниже. *Всего одно касание* — и она почувствовала, как внизу снова становится влажно, как будто это не её тело, а какая-то чужая потакающая плоть.  

"Нет, нет, нет..."  

Зеркало запотело, но она всё равно видела *её* — эту блондинку с синяками на бёдрах и следами пальцев на груди. *Кто ты? Где я?*  

Внезапно дверь душевой приоткрылась.  

— "Эй, шлюшка, ты там спать будешь? Или планируешь до утра ныть?"— голос Стивена резанул, как нож.  

Реджи резко выключила воду.  

— "Я... я не..."  

Но язык сам выдал:  

— "Простите. Сейчас выйду." 

Почему я это сказала?! 

Она упала на колени, рыдая, но даже слёзы казались частью игры — горячие, солёные, сексуальные.  

"Кончай, фальшивая леди" — эхом звучали вчерашние слова Уоллеса.  

Её пальцы сами потянулись между ног.  

Один раз. Только чтобы унять эту боль.  

Но первый же круговой жест заставил её вскрикнуть. Тело вспомнило всё — грубые руки, хлёсткие шлепки, как её заставляли кончать снова и снова...  

— "Ах! Ч-чёрт..." 

Она укусила себя за запястье, пытаясь заглушить стоны, но волны удовольствия уже несли её к краю.  

Это не я. Это не я. Это не...  

Оргазм ударил, как унижение, заставив скрючиться на мокром полу.  

За дверью смеялись Стивен и Уоллес. Они сдвинули кровати образовав большое ложе на троих. 

Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь полуприкрытые жалюзи, рисуя полосатые тени на спинах двух спящих мужчин. Реджи осторожно приподнял край одеяла, чувствуя, как холодок страха пробегает по его – нет, уже её – спине, когда обнажённое тело коснулось прохладных простыней. Матрас слегка прогнулся под её новым, таким лёгким весом, а пружины тихо заскрипели, словно предупреждая о том, что сейчас произойдёт. С левой стороны Стивен ворочался во сне, его мощная рука в татуировках небрежно упала на тонкую талию Реджи, ладонь горячей тяжестью легла на покатый женский живот, пальцы непроизвольно сжались, ощупывая гладкую кожу. Справа Уоллес, обычно такой резкий и насмешливый, сейчас спал удивительно спокойно, его дыхание ровное и глубокое, но стоило Реджи чуть пошевелиться, как его бедро накрыло её ноги, прижимая к матрасу всей тяжестью. Тело Реджи оказалось зажато между двумя мужскими телами, и она замерла, чувствуя, как её собственная кожа предательски нагревается от этого вынужденного контакта. Запах мужского пота, дешёвого дезодоранта и чего-то ещё, чисто животного, наполнял её ноздри, заставляя сердце биться чаще. Стивен во сне притянул её ближе, и Реджи почувствовала, как его твёрдое утреннее возбуждение упирается ей в спину, горячее и неумолимое, а его пальцы начали медленно скользить вниз, к тому месту, где раньше было совсем другое тело. Уоллес в ответ на её попытку отодвинуться лишь крепче сжал бёдра, его дыхание стало прерывистым, и Реджи с ужасом осознала, что он вовсе не спит – его губы коснулись её шеи, влажный язык провёл по чувствительной коже, заставив её сглотнуть ком в горле. Одеяло сползло, обнажая её грудь, и Стивен, всё ещё не открывая глаз, захватил округлую грудь ладонью, большой палец грубо провёл по набухшему соску, заставив её ахнуть – звук вышел таким высоким, таким женственным, что Реджи на мгновение показалось, будто это кричит кто-то другой. Уоллес тем временем перевернул её на спину, его руки скользнули по бёдрам, раздвигая их с силой, которой она не могла сопротивляться, не потому что была слаба физически, а потому что её новое тело уже предательски откликалось на каждое прикосновение, влага между ног делала кожу скользкой, а низ живота сжимался от предвкушения. "Ты же знаешь, что хочешь это", – прошептал Уоллес, его голос был хриплым от сна, но в нём не было ни капли сомнения, только уверенность того, кто знает, что держит в руках не просто женщину, а того, кто когда-то мог его сломать, а теперь лежит под ним, дрожа и краснея. Стивен наконец открыл глаза, его взгляд был мутным от сна, но в нём тут же вспыхнуло понимание, и он ухмыльнулся, приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть, как Уоллес опускается между ног Реджи, его пальцы уже скользят внутри, растягивая, готовя, а его язык выписывает медленные круги по нежной коже, заставляя её спину выгибаться. "Смотри, как она уже течёт", – пробормотал Стивен, его рука сжала её запястье, прижимая к матрасу, а другой рукой он направил себя к её входу, не спрашивая, не предупреждая, просто заполняя её одним резким толчком, от которого у неё перехватило дыхание. Боль, смешанная с чем-то другим, чем-то, что заставило её ноги обвить его бёдра, а пальцы вцепиться в простыни. Уоллес не стал ждать, его пальцы впились в её бёдра, переворачивая на бок, и прежде чем она успела понять, что происходит, он вошёл сзади, заполняя её до предела, и теперь она была зажата между ними, как марионетка, каждый толчок Стивена заставлял её глубже принимать Уоллеса, их ритм был несинхронным, грубым, и от этого её тело будто разрывалось на части, но вместо крика из её губ вырывались лишь прерывистые стоны, высокие и позорные. Она чувствовала всё – каплю пота, скатившуюся по спине Стивена, дрожь в руках Уоллеса, когда он приближался к кульминации, даже скрип кровати под их весом казался сейчас оглушительным. А потом – волна, накрывающая с головой, спазм, заставивший её выгнуться, как тетиву лука, и тихий, прерывистый вопль, который она не смогла подавить. Они не остановились, даже когда её тело уже тряслось от переизбытка ощущений, даже когда слёзы текли по её щекам – они продолжали двигаться, зная, что её новое тело способно на большее, что оно создано для этого. И самое страшное было то, что она чувствовала это тоже.

Кожа Реджи горела, как раскалённый металл, каждый нерв словно был оголён, и даже лёгкое дуновение воздуха заставляло её вздрагивать. Стивен, почувствовав её дрожь, лишь глубже вошёл, его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать ей об этом моменте. Уоллес, не отставая, приподнял её верхнюю ногу, открывая ещё больше, его дыхание стало прерывистым, губы обжигали кожу её плеча, оставляя влажные следы. 

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал Уоллес, его голос звучал хрипло, почти животно. — Видеть тебя вот такой... беспомощной. 

Реджи хотела ответить, но вместо слов из её губ вырвался лишь стон, когда Стивен резко изменил угол, задевая внутри неё что-то, отчего по спине пробежали мурашки, а в животе закружился горячий вихрь. Её пальцы вцепились в простыни, ткань порвалась под ногтями, но она даже не заметила этого — всё её сознание сузилось до точек, где их тела соединялись, до жара, разливающегося по венам, до невыносимого, сладкого напряжения, которое росло с каждым толчком. 

Стивен наклонился, его губы коснулись её уха: 

— Кончай, Реджи. Покажи нам, какая ты теперь. 

И словно по команде, её тело взорвалось волнами удовольствия, таким интенсивным, что ей показалось, будто она падает в пропасть. Спазмы были настолько сильными, что она почувствовала, как оба мужчины внутри неё тоже теряют контроль. Горячее разлилось по её внутренностям, а потом ещё раз — Уоллес не смог удержаться, его пальцы впились в её кожу, оставляя следы, которые останутся на несколько дней. 

Когда они наконец отпустили её, Реджи рухнула на матрас, её тело дрожало, как в лихорадке, а дыхание было настолько прерывистым, что она боялась задохнуться. Стивен откинулся на подушки, его грудь поднималась и опускалась, а на губах играла довольная ухмылка. Уоллес потянулся за сигаретой, зажигая её с лёгким щелчком зажигалки, и первый вдох дыма смешался с запахом их тел. 

— Ну что, Редж, — прошептал он, выпуская дым в потолок, — теперь ты понимаешь, каково это? Быть с той стороны? 

Реджи не ответила. Она просто лежала, чувствуя, как их семя медленно вытекает из неё, капая на простыни. Это было унизительно. Это было невыносимо. 

Но самое страшное было то, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке её сознания, ей это понравилось. 

И она ненавидела себя за это. 

Тишина комнаты теперь казалась оглушительной после недавней бури. Только тяжёлое дыхание и редкие потрескивания сигареты Уоллеса нарушали эту звенящую пустоту. Реджи лежала на спине, раскинув руки, чувствуя, как её грудная клетка резко поднимается и опускается. Каждый мускул в её новом теле горел, словно после изнурительной тренировки, но это была иная боль — глубже, интимнее, пронизывающая до самых костей.

Стивен первым нарушил молчание. Он лениво провёл ладонью по её животу, собирая капли их смешанных выделений, затем поднёс пальцы к её губам. 

"Оближи", — прошептал он, и в его голосе звучала странная смесь восхищения и презрения. 

Реджи автоматически открыла рот, позволив ему протолкнуть пальцы внутрь. Солёный вкус заполнил её сознание, и она почувствовала, как где-то в глубине снова пробуждается тот позорный огонь. Её язык обволок пальцы Стивена, очищая их с почти животной покорностью, и она ненавидела себя за это.

Уоллес наблюдал за этим, его глаза блестели в полумраке. Он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о поднос на тумбочке. 

"Знаешь, что самое забавное?" — его голос был хриплым от дыма. — "Раньше ты мог раздавить нас одним ударом. А теперь..." 

Его рука скользнула между её ног, два пальца легко вошли в её ещё влажное, чувствительное тело. Реджи вздрогнула, её ноги непроизвольно сомкнулись вокруг его запястья. 

"А теперь ты принимаешь нас сразу с двух сторон, и просишь ещё", — закончил он, начиная медленные движения внутри неё. 

Стивен засмеялся, его свободная рука сжала её грудь, большой палец раздражал набухший сосок. 

"Она даже не пытается сопротивляться. Совсем не похоже на того Реджи, который месяц назад чуть не сломал мне руку за то, что я взял его пиво". 

Реджи хотела ответить, хотела крикнуть, что она всё ещё он, всё ещё тот самый человек, но её губы лишь дрожали, издавая тихие, прерывистые звуки удовольствия. Её тело предательски отвечало на их прикосновения, сжимаясь вокруг пальцев Уоллеса, а низ живота снова наполнялся знакомым жаром. 

Уоллес наклонился, его губы коснулись её уха: 

"Ты думаешь, это унизительно? Это только начало, девочка. Завтра мы позовём Марка. Послезавтра — ребят из зала. Все они хотели посмотреть, во что превратился их любимый задира". 

Его слова повисли в воздухе, наполненные обещанием новых унижений. Стивен тем временем освободил свой уже снова твёрдый член, проводя головкой по её потным щекам. 

"Открой рот", — приказал он, и её челюсть послушно разомкнулась. 

Реджи чувствовала, как по её щекам текут слёзы, но её тело продолжало реагировать, её губы обхватили Стивена, её язык скользил по знакомой уже форме. Где-то в глубине сознания она понимала, что это уже не насилие — это капитуляция. 

А потом Уоллес снова вошёл в неё сзади, и её мир сузился до этих двух точек боли и удовольствия, до их голосов над ней, до запаха секса и пота, до осознания того, что это её новая реальность. 

И самое страшное было то, что часть её уже принимала это. 

Часть её уже не хотела возвращаться. 

Глубокой ночью, когда луна уже клонилась к горизонту, а воздух в комнате стал густым от смеси пота, спермы и сигаретного дыма, их тела наконец начали сдаваться под тяжестью усталости.  

Утро. Пробуждение. 

Сначала – тишина.  

Тусклый рассветный свет пробивался сквозь полузадернутые шторы, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Пылинки лениво кружили в воздухе, будто ничего не произошло.  

Потом – боль.  

Реджи застонала, даже не успев открыть глаза. Каждый мускул в её теле ныл, как после изнурительной драки. Бёдра горели, спина одеревенела, а между ног пульсировало тупой, размазанной болью. Она попыталась пошевелиться – и тут же замерла.  Они всё ещё здесь. Стивен лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая – тяжёлая, тёплая – лежала на её животе. Его дыхание было ровным, губы слегка приоткрыты. В утреннем свете он казался почти безобидным. Почти.  Уоллес пристроился с другой стороны, лицом к её спине. Его колени подогнуты, как у спящего волчонка, но даже во сне его пальцы сжимали её бедро – нежно, но настойчиво.

Реджи не хотела открывать глаза. В этом полусне, в этой дымке между реальностью и забытьем, она ещё могла притвориться, что всё это — просто кошмар.

Она медленно открыла глаза, и первое, что увидела — это свои руки, лежащие на простыне. Её руки — маленькие, изящные, с аккуратно подпиленными ногтями, покрытыми прозрачным лаком. Когда-то эти руки могли сломать челюсть одним ударом. Теперь они дрожали при мысли, что ей снова придётся брать в них их члены.  

Стивен заворочался сзади, его рука потянулась к её талии, пальцы впились в кожу, и она замерла, зная, что сейчас он проснётся. Что его первым словом будет «Отсоси», а вторым — «Кофе».  

И самое страшное было то, что её тело уже готовилось подчиниться.  

Между ног стало тепло.  

Предательски тепло.

Её движения были отработаны до автоматизма – осторожное высвобождение из мужских объятий, когда каждый мускул ныл от вчерашнего перенапряжения, каждый шаг к ванной отзывался тупой болью между бёдер. Вода в душе была почти обжигающе горячей, но она стояла под ней недвижимо, наблюдая как струи смывают с её кожи следы их владения – высохшую сперму, отпечатки пальцев на бёдрах, размазаную помаду с губ. Мыло пенилось в её ладонях, скользило по изменившимся изгибам тела, и она особенно тщательно терла грудь и между ног, будто могла стереть саму память об их прикосновениях. Но даже когда кожа стала красной от трения, она всё ещё чувствовала их – на уровне глубже, чем эпидермис, там, где начиналась её новая сущность.

Вытираясь жёстким полотенцем, она поймала своё отражение в запотевшем зеркале – блондинка с синяками под глазами, с губами, распухшими от ночных услуг, с едва заметной дрожью в пальцах. Форма горничной ждала на вешалке – чёрное с белым, с кружевными вставками в самых неприличных местах.

Этот костюм она узнала мгновенно.

Год назад, на Хэллоуин, он – ещё Реджи – купил его для «шутки». Тогда его жертвой стал Стив: пьяного, связанного ремнями, нарядили в этот позорный наряд и фотографировали, пока он хрипел от ярости. «Ну что, сука, нравится быть девчонкой?» – смеялся Реджи, тыча пальцем в его унижение. Теперь же кружева облегали её тело, а корсет не просто утягивал талию – он сжимал рёбра, как намёк на новую правду: ты стала той самой шуткой.

Каждая застёжка щёлкала с унизительной чёткостью. Чулки скользили по ногам, оставляя следы от подвязок, будто ожоги. Туфли на каблуке заставляли держать спину прямой – не для грации, а чтобы Стивен и Уоллес лучше видели её покорность.

Кухня встретила её холодным утренним светом. Руки сами потянулись к кофемолке – Стивен любил крепкий эспрессо, Уоллес предпочитал американо с двойной порцией сахара. Яйца выбивались в миску с чётким ритмом, бекон шипел на сковороде, выпуская жирный аромат, а тосты подрумянивались ровно до золотистой корочки – всё как они любили. В процессе она налила себе стакан воды, но не успела сделать глоток, как услышала шаги. 

Они шли не спеша, потягиваясь, босые ступни шлёпая по полу, и даже не глядя знала – Стивен в одних боксёрках, его торс покрыт свежими царапинами, а Уоллес уже с сигаретой в зубах, оставляющий за собой шлейф дыма. Их взгляды обжигали её спину, пока она разливала кофе по чашкам.

"Утро, шлюха," – раздался хриплый голос Стивена, и она почувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, оттягивая краешек кружевных трусиков. "Кто тебе разрешил одеваться без нашего разрешения?"

Кофе в её руке дрогнул, но не пролился – она научилась держать дрожь внутри. "Простите, сэр. Я просто хотела... чтобы завтрак был готов к вашему пробуждению."

Уоллес рассмеялся, обходя её и намеренно задевая грудью за её плечо. "Какая услужливая. Может быть, за это ты получишь награду?" Его пальцы потянули за шнуровку корсета, ослабляя её ровно настолько, чтобы дышать стало чуть легче. 

Она поставила чашки на стол, руки не дрогнули. "Я просто делаю свою работу, сэр." 

Где-то в глубине, под слоями покорности, ещё тлела искра того, кем она была. Но сейчас главным было – не дать им это увидеть. Не сегодня. Не пока она не найдёт способ всё исправить. А пока – кофе должен быть горячим, яичница не пережаренной, а её губы – готовыми к их утренним прихотям. 

Они сели за стол, и она уже знала – завтрак будет съеден быстро. А потом начнётся её настоящая "работа".

"Реджи, в твоём кофе мало сливок. Лезь под стол и отсоси сколько сможешь".

Фраза прозвучала так буднично, словно он попросил передать соль, а не унизить её перед завтраком – Стивен даже не оторвал взгляд от газеты, лишь слегка постучал пальцами по краю чашки, где кофе действительно выглядел слишком чёрным, слишком горьким, хотя она налила ровно столько сливок, сколько он всегда требовал. Воздух на кухне стал гуще, запах бекона внезапно показался приторным, а звук столовых приборов о фарфор – невыносимо громким. Реджи замерла на мгновение, её пальцы непроизвольно сжали подол формы, но затем – автоматически, как заведённая кукла – она опустилась на колени, чувствуя, как холодный кафель впивается в голую кожу через чулки, как кружевные манжеты впиваются в запястья, как корсет давит на рёбра, не давая дышать полной грудью. Под столом было тесно и темно, пахло воском для паркета и чем-то мужским, глубоким – их ноги расставились, освобождая место, и она знала, что если поднимет глаза, то увидит ширинки, уже расстёгнутые, уже ждущие её.  

Стивен потянулся, его ладонь легла ей на затылок – нежно, почти ласково, но в этом жесте была вся неизбежность падения гильотины. «Торопись, девочка, – прошептал он, – а то яичница остынет». Первым был Уоллес – он даже не отложил вилку, просто откинулся на спинку стула, одной рукой продолжая есть, другой направляя себя к её губам. Он был уже твёрдым, горячим, с каплей влаги на кончике, которая блестела в утреннем свете, как укор. Реджи закрыла глаза – последний акт неповиновения – и открыла рот, чувствуя, как её губы обхватывают его, как язык скользит по знакомой уже форме, как горло сжимается, пытаясь сопротивляться, но в итоге всё равно принимая его глубже. Вкус был горько-солёным, с оттенком дорогого мыла и чего-то сугубо мужского, что не вымылось даже после душа.  

Наверху раздался смех, звон ножа о тарелку, продолжение разговора о вчерашнем футболе – словно ничего не происходило. Уоллес шлёпнул её по щеке, не сильно, скорее одобрительно: «Хорошая девочка. Теперь Стивен». Стивен отложил газету, и она увидела его ухмылку – он наблюдал, как она переползает на коленях, как её чулки скользят по полу, как корсет перетягивает талию, делая её изгибы ещё более унизительно женственными. Его пальцы впились в её волосы, направляя, и она снова наклонилась, чувствуя, как её челюсть начинает болеть, как слюна капает на подбородок, как дыхание становится прерывистым.  

Где-то за спиной Уоллес налил себе ещё кофе – она слышала, как жидкость плещется в чашке. «Не забывай про сливки, – напомнил он, и его ступня упёрлась ей в поясницу, нажимая, заставляя принять Стивена ещё глубже. – А то опять невкусно будет».  

И она сосала.  

Покорно, старательно, с дрожью в коленях и огнём в щеках, пока кофе на столе действительно не остыл, пока они не откинулись на спинки стульев, не застонали, не заполнили её рот чем-то тёплым и густым, что она – по приказу – проглотила, не проронив ни капли.  

«Вот теперь, – Стивен потрепал её по щеке, оставляя липкий след, – в кофе хватит сливок».  

Уоллес рассмеялся, отодвигая стул: «Иди умойся, шлюха. Потом мой посуду».  

Она поднялась на дрожащих ногах, чувствуя, как сперма капает на кружевной воротничок, как колени ноют от кафеля, как где-то внутри, под слоями стыда и ненависти, тлеет искра чего-то ещё – чего-то, что заставляло её тело реагировать даже против её воли.  

Кофе на столе действительно выглядел светлее.  Как будто в этом и был весь смысл.

"Ты отлично справился, Реджи. Мы пойдём на работу, а ты приведи квартиру в порядок и пойди купи себе одежду."  

Фраза прозвучала как приговор, как программа, вшитая в её сознание, которую она не могла игнорировать, даже если бы захотела. Слова Стивена отпечатались в её мозгу, и тело уже реагировало, готовясь к действию, даже прежде чем она успела осознать приказ. Она стояла перед ними, всё ещё ощущая липкую тяжесть их семени на губах, горьковатый привкус в глубине рта, дрожь в ногах от долгого стояния на коленях. Но теперь, когда они, уже одетые в деловые костюмы, поправляли галстуки перед зеркалом, она была всего лишь инструментом, вещью, которой выдали задание.  

Ключи от квартиры звякнули в руках Уоллеса, когда он бросил их на стол рядом с пачкой денег — не слишком много, но достаточно, чтобы купить то, что они от неё хотели. "Только ничего вызывающего, — предупредил он, окидывая её взглядом с ног до головы, — но и мешок на себя не натягивай. Ты должна выглядеть... удобно."  

Она кивнула, не поднимая глаз, уже чувствуя, как её мысли автоматически прокручивают список магазинов, маршрут, вещи, которые они сочтут приемлемыми. Её руки сами потянулись к тряпке для пыли, к бутылке с чистящим средством — сначала уборка, потом покупки, последовательность была чёткой, и любое отклонение казалось немыслимым.  

Дверь закрылась за ними с глухим щелчком, и квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов на стене. Реджи замерла на секунду, пытаясь поймать хоть крупицу сопротивления внутри себя, но её тело уже двигалось, уже протирало пыль с полок, уже поправляло подушки на диване, уже мыло посуду в раковине — всё должно было быть идеально, потому что они этого хотели.  

Когда последняя тарелка была вытерта насухо, а полы блестели от свежего слоя полироли, она наконец позволила себе вздохнуть и посмотреть на деньги, оставленные на столе. Купюры были слегка помяты, будто их специально смяли в кулаке перед тем, как бросить. Она взяла их, почувствовав, как бумага шуршит под её пальцами, и вдруг осознала, что даже в этом есть что-то унизительное — не заплатить картой, не дать ей кошелёк, а бросить наличные, как плату за услуги.  

Но спорить она не могла.  

Одежда.  

Она должна была купить одежду.  

Их одежду для неё.  

Её пальцы сами потянулись к телефону, чтобы проверить список магазинов поблизости, ноги сами понесли её к двери, а разум уже рисовал образы — платья, которые не будут слишком короткими, но и не скроют её ноги; блузки, которые не оголят плечи, но и не скроют изгибы груди; нижнее бельё, которое они сочтут подходящим.  

Дверь квартиры закрылась за ней, и она сделала первый шаг к лифту, чувствуя, как каблуки отдаются лёгкой болью в ещё ноющих мышцах.  

Она не могла ослушаться.  

Не потому, что боялась наказания.  

А потому, что её тело уже принадлежало им — даже когда их не было рядом.

Торговый центр встретил её потоком света и звуков — слишком ярких, слишком громких после тишины их квартиры. Каблуки цокали по плитке, а кружевные манжеты впивались в запястья, напоминая о своём присутствии с каждым движением руки. Она чувствовала взгляды — любопытные, оценивающие, иногда осуждающие — скользящие по её обтягивающей форме, по чулкам с ажурными подвязками, по тонкой полоске обнажённой кожи между корсетом и юбкой. Но больше всего её смущали не мужчины, а женщины — их взгляды, полные странной смеси жалости и понимания, будто они видели сквозь этот образ, сквозь покорность, сквозь притворство.  

Первой к ней подошла консультант в магазине белья — женщина лет сорока с тёплыми карими глазами и мягкой улыбкой. «Тебе помочь, дорогая?» — её голос был тихим, почти материнским, и Реджи почувствовала, как в горле комок. Она хотела сказать «нет», хотела отвернуться, но вместо этого кивнула, чувствуя, как губы сами складываются в слабую улыбку. Консультант — её бейджик гласил «Ирина» — провела её мимо витрин с кружевными комплектами, мимо стеллажей с шелковыми ночнушками, к более скромным вещам — хлопковым бюстгальтерам, удобным трусикам, простым комбинациям. «Этот цвет тебе пойдёт, — Ирина достала бежевый комплект, мягкий на ощупь. — И размер, кажется, твой».  

Реджи взяла его, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Она хотела сказать «спасибо», но слова застряли где-то внутри.  

Примерочная была маленькой, освещённой холодным светом, зеркала отражали её со всех сторон, подчёркивая каждый изгиб, каждый синяк, каждый след их владения. Она сняла корсет медленно, чувствуя, как кожа дышит после долгого сдавления, как рёбра ноют от освобождения. Новое бельё было мягким, почти невесомым, и она закрыла глаза на секунду, представляя, что это — её выбор, её решение. Но затем взгляд упал на сложенную на скамейке форму горничной, и реальность вернулась с жестокой ясностью.  

Она не выбросила её.  

Не смогла.  Аккуратно, почти с благоговением, она сложила корсет, чулки, трусики — все эти предметы, которые теперь казались частью её кожи. Они пахли ими — их потом, их спермой, их властью. И даже надев новое платье — простое, тёмно-синее, до колен — она сунула форму горничной в пакет, будто хоронила часть себя, которую не могла отпустить.  

Ирина встретила её у выхода, окинула оценивающим взглядом и одобрительно кивнула. «Теперь ты выглядишь... свободнее».  

Реджи хотела рассмеяться.  

Свободнее?  

Она просто сменила одну клетку на другую.  И носила ключ от старой в пакете

Отдел обуви встретил её мягким ковровым покрытием, приглушающим шаги, и навязчиво сладким запахом новой кожи, смешанным с ароматизаторами, пытающимися скрыть химический оттенок дешёвых материалов. Реджи медленно прошлась вдоль стеллажей, её пальцы скользили по коробкам, ощущая разную фактуру — грубую замшу, холодный лакированный пластик, бархатистый нубук. Консультант, молодая девушка с розовыми волосами и прозрачным силиконовым браслетом на запястье, сразу подошла к ней, но не с той снисходительной жалостью, как Ирина, а с деловым любопытством. «Ищем что-то конкретное?» — её голос звенел, как колокольчик, слишком жизнерадостный для этого места. Реджи хотела сказать «нет», хотела отвернуться, но её губы сами произнесли: «Домашние тапочки. И... на всякий случай». Последние слова прозвучали глухо, будто она и сама не понимала, что значит этот «всякий случай» — побег? покорность? очередную ночь у их ног?  

Девушка кивнула, словно такие запросы получала ежедневно, и провела её к дальнему стеллажу, где стояли коробки с домашней обувью. «Вот эти — с мехом внутри, очень тёплые», — она достала пушистые тапочки-угги, розовые, с бантиками. Реджи взяла их в руки, ощутив неестественную мягкость искусственного меха, и вдруг представила, как Стивен смеётся, увидев её в таком. Она быстро положила их обратно. «А эти?» — её собственные пальцы потянулись к более строгим моделям — чёрным, на небольшом каблучке, с открытой пяткой. «О, это наши бестселлеры!» — консультант оживилась. «Удобные, но сексуальные».  Сексуальные.Это слово повисло в воздухе, будто приговор.  Реджи примерила их перед зеркалом — её нога, ещё не зажившая после вчерашних каблуков, с ободранными пальцами и следами от ремешков, выглядела жалко на фоне этой изящной обуви. Но она кивнула: «Беру».  

Потом были кроссовки — на случай, если придётся бежать.  

И туфли на шпильке — на случай, если придётся стоять на коленях.  

И даже шлёпанцы — простые, резиновые, которые можно надеть в душ, чтобы не чувствовать холод кафеля.  

Но когда она уже собиралась уходить, её взгляд упал на одну коробку, скромно стоявшую в углу.  

Домашние тапочки.  Не розовые. Не чёрные.  Просто — мягкие. Без каблуков. Без бантиков.  

Те, которые она выбрала бы раньше.  

Она взяла их, не глядя на ценник, и добавила к остальным покупкам.  

Консультант улыбнулась: «Хороший выбор».  

Реджи не ответила.  

Она просто несла их к кассе, зная, что, возможно, никогда не наденет.  Но иметь такую возможность — даже просто в виде коробки на дне шкафа — было важно.  

Как напоминание.  

Как слабая надежда.  

Как ключ, который, возможно, однажды подойдёт к замку.

Мысль пронзила сознание Реджи, заставив её пальцы непроизвольно сжаться вокруг коробки с колготками, которые она только что взяла с полки. Внезапно перед глазами всплыли образы — грубые мужские руки, впивающиеся в тонкий нейлон, резкий звук рвущейся ткани, ощущение прохладного воздуха на внезапно обнажённой коже бёдер. Она стояла посреди магазина, окружённая корзинами с покупками, и вдруг осознала, что её дыхание участилось, а ладони стали влажными.  

Консультантка, та самая с розовыми волосами, уже несла к ней несколько упаковок: «Вот эти с шёлковым покрытием — очень прочные, но тонкие», — её пальцы демонстративно провели по прозрачному материалу, и Реджи вдруг представила, как эти же чулки через несколько часов будут висеть клочьями на спинке кровати, как Стивен обмотает их вокруг своего кулака, прежде чем затянуть ей на шее, играючи, не всерьёз, но достаточно, чтобы перехватило дыхание.  

Она взяла упаковку, ощутив, как пластиковая плёнка слегка хрустит под пальцами. «И... ещё», — её собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим, но консультантка поняла без слов.  

Корзина наполнялась быстро:  

- Чулки с кружевной резинкой — те, что Уоллес любил срывать зубами.  

- Плотные колготки в сеточку — они дольше сопротивлялись разрывам, и Стивен злился, когда не мог снять их одним движением.  

- Полупрозрачные чёрные — в них она выглядела особенно развратно, и они оба это знали.  

- Простые телесные — для «приличия», если вдруг придётся выйти на улицу не в костюме горничной.  

Каждая упаковка ложилась в корзину с тихим стуком, как патрон в обойму.  

Реджи вдруг заметила, что её рука тянется к одной особенной коробке — чулки с шёлковой подкладкой, дорогие, с укреплёнными мыском и пяткой. Те, что почти невозможно порвать руками.  

Она замерла, чувствуя, как в груди поднимается что-то тёплое и колючее одновременно.  

Неповиновение в мелочах. 

Консультантка, заметив её колебания, подошла ближе: «Отличный выбор. Их носят по несколько недель, и даже после стирки выглядят как новые».  

Реджи медленно положила коробку обратно на полку.  

И взяла две.  Одна — для них.  

Вторая — для призрачной надежды, что когда-нибудь эти чулки наденут просто так.  Без ожидания насилия.  Без страха перед неизбежным.  Просто потому, что ей захочется.  Но пока она подходила к кассе, её пальцы сами сжали пакет с костюмом горничной — тот самый, что лежал на дне сумки, аккуратно сложенный, но всё ещё пахнущий ими.  И она знала: сегодня вечером первые же купленные чулки превратятся в клочья.  А она — вновь станет той, кого они создали.  Хотя бы на ночь.

Запах свежесваренного кофе и сливочного масла, поджаривающегося на кухне, встретил её у входа, заставив желудок сжаться от внезапно нахлынувшего голода. Она не ела с утра — слишком занята уборкой, слишком сосредоточена на выполнении их приказов, чтобы вспомнить о себе. Кафе было небольшим, уютным, с деревянными столиками и мягким светом ламп под абажурами, и она машинально направилась к свободному месту у окна, но вдруг услышала спокойный мужской голос: «Присаживайтесь, если хотите». Он сидел за соседним столиком — мужчина лет сорока, в тёмно-синем свитере, с книгой в руках и неброскими серебряными часами на запястье. Никакого намёка на агрессию, никакого оценивающего взгляда, скользящего по её фигуре, только лёгкая улыбка и жест в сторону свободного стула.  

Реджи замерла, её пальцы сжали ремень сумки с покупками, но что-то в его спокойствии, в отсутствии ожидания, в том, как он тут же вернулся к чтению, не настаивая, не давя, заставило её сделать шаг вперёд. Она села, осторожно, как дикое животное, готовое в любой момент сорваться с места, и только когда официантка подошла и он, не поднимая глаз от книги, сказал: «Принесите ей то же, что и мне», — Реджи осознала, что её плечи постепенно расслабляются.  

Еда пришла быстро — паста с креветками, салат с рукколой и грушей, стакан холодного лимонада. Ничего тяжёлого, ничего чрезмерного, будто он угадал, что её желудок не готов к резкому натиску. Она ела медленно, сначала лишь пробуя, потом уже с настоящим аппетитом, и он не торопил её, не пытался заговорить, просто читал, изредка отвлекаясь на свой собственный обед. Только когда она отодвинула тарелку, он наконец поднял глаза: «Вам ещё что-то? Десерт, может быть?»  

Она покачала головой, но впервые за долгие дни её губы сами собой сложились в подобие улыбки. «Спасибо».  

Он кивнул, заплатил за оба заказа, даже не дав ей возможности возразить, и когда они вышли на улицу, а Реджи неуклюже попыталась поймать такси с тяжёлыми пакетами в руках, он просто открыл дверь своей машины — старой, но ухоженной «Волво» с пахнущим кожей салоном. «Я вас подвезу».  

Она хотела отказаться. Должна была отказаться. Но что-то в его манере — отсутствие давления, отсутствие скрытых намёков — заставило её сесть.  

Машина тронулась, она назвала адрес и дальше они ехали молча, только радио тихо играло какую-то джазовую мелодию, и Реджи вдруг осознала, как странно это — сидеть рядом с мужчиной, не ожидая приказа, не готовясь к тому, что его рука внезапно опустится ей на колено.  

Он остановился у её дома, помог выгрузить пакеты, и в последний момент, когда она уже взялась за ручку двери, сказал: «Вы сегодня выглядели так, будто вам очень нужен был просто нормальный обед».  

Реджи замерла.  

И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное — протянул визитку. «Если вдруг ещё понадобится тихий уголок или просто собеседник».  

Она взяла карточку, ощущая её гладкую поверхность под пальцами, и вдруг поняла, что держит в руках нечто большее, чем просто кусочек картона.  

Возможность выбора.

Дверь подъезда закрылась за ней, но она ещё долго стояла в лифте, сжимая визитку в одной руке и пакет с костюмом горничной — в другой.  

И впервые за долгое время задалась вопросом:  

Кто она на самом деле? 

Тот, кого создали Стивен и Уоллес?  

Или та, что только что съела пасту с креветками и не боялась смотреть мужчине в глаза?  

Лифт остановился.  

Впереди была дверь их квартиры.  

Но в кармане её нового пальто теперь лежала визитка.  И это меняло всё.  Или...  Могло бы изменить.  Если бы она решилась.

Квартира встретила её тишиной и запахом чистящего средства, которое она использовала утром — слишком резким, слишком стерильным, будто пытающимся скрыть следы их присутствия. Пакеты с покупками мягко шуршали, когда она ставила их на паркет, и этот звук казался невероятно громким в пустом пространстве. Реджи медленно расстегнула пальто — новое, серое, купленное сегодня, — и повесила его в шкаф, где оно сразу выделялось среди их вещей, слишком бледное, слишком безликое, будто пытающееся слиться с фоном. Платья, блузки, юбки — всё это она развешивала с какой-то почти ритуальной аккуратностью, расправляя каждую складку, будто от этого зависело что-то важное.  

Нижнее бельё она складывала в ящик комода — аккуратные стопки хлопковых трусиков, бюстгальтеров без косточек, всего того, что они сочтут "скромным". Но в глубине, под слоями ткани, она оставила один комплект — чёрный, кружевной, с лентами. Не для них. Для себя. Для того, чтобы иногда, когда они не видят, напоминать себе, что её тело всё ещё может принадлежать ей.  

Визитка лежала в кармане, маленькая, тёплая от её ладони. Она достала её и на мгновение замерла, разглядывая оттиск букв — "Александр Петров", номер телефона, адрес небольшого книжного магазина в центре. Простые данные, ничего особенного, но для неё они значили больше, чем должны были. Она перевернула карточку — на обороте было написано от руки: "По средам — джаз вечером". Ни намёка, ни давления, просто информация. Возможность.  Реджи закрыла глаза, повторяя номер в уме, пока цифры не врезались в память намертво. Потом подошла к шкафу, где в глубине стояли коробки с её старой одеждой — джинсами, которые теперь были ей велики, футболками, которые висели бы, как мешки, на её новой фигуре. Она аккуратно разложила всё по коробкам, будто хоронила часть себя, и на дно последней, самой дальней, положила визитку, прикрыв её сложенным свитером, который пах ещё её старым одеколоном.  

Комната наполнилась сумерками, и она вдруг осознала, что стоит на коленях перед шкафом, её пальцы вцепились в свитер, а в горле стоит ком. Она не плакала. Не могла позволить себе даже этого. Но её дыхание стало неровным, а в груди что-то сжалось, будто пытаясь вырваться наружу.  

Где-то за окном зазвонил телефон — чей-то чужой, далёкий, не имеющий к ней отношения. Она вздрогнула, выпрямилась и закрыла коробку, задвинув её в самый угол шкафа.  

Теперь у неё был секрет.  Маленький. Никому не опасный.  Но её.  

На кухне зазвенел таймер — пирог, который она поставила в духовку, чтобы к их возвращению всё было как они любят. Реджи вытерла ладони о фартук и пошла проверить готовность, её шаги чёткие, уверенные, будто ничего не произошло.  Но где-то внутри, под слоями покорности и страха, теперь теплилась искра.  Надежда.  Или безумие.  

Пока она сама не решила, что именно

Дверь распахнулась с такой силой, что дрогнули рамки фотографий на стене – первым вошел Стив, неся под мышкой ящик пива, его куртка пахла холодом и табачным дымом, а щеки покраснели от морозного воздуха. Уоллес шёл следом, швырнув ключи на тумбу с таким звоном, что Реджи вздрогнула, непроизвольно прижав к груди только что перебранные вещи. "Регина! Где ты, наша встречающая шлюшка?" – голос Стива гремел по квартире, и она уже знала – малейшая задержка, малейшее неповиновение, и вечер превратится в ад раньше, чем придут гости. Она поспешила в прихожую, её новые домашние тапочки мягко шлёпали по полу, но остановилась в двух шагах – достаточно близко, чтобы показать покорность, достаточно далеко, чтобы избежать немедленного контакта. 

"Я здесь", – её голос прозвучал тише, чем она хотела, но они услышали. Уоллес, снимая куртку, окинул её оценивающим взглядом – от аккуратной прически до скромного платья, которое она надела после шопинга. "Поприличнее – не значит мешок до пят", – он шагнул вперёд, его пальцы впились в пояс платья, резко притянув её к себе. Запах пива, мяты и чего-то агрессивно-мужского ударил в нос, а его свободная рука уже скользила по её боку, проверяя, что под тканью. "Где боди? Где чулки? Разве я не говорил, что хочу видеть тебя готовой?" Его дыхание обожгло шею, и она почувствовала, как её собственное тело предательски откликается – кожа покрывается мурашками, живот сжимается, а между ног пробегает знакомый жар. 

Стив тем временем расставлял бутылки на столе, его смех раздался громко: "Расслабься, ей просто нужно напомнить правила". Он подошёл, держа в руке открытую бутылку пива, и протянул её ей. "Выпей. Расслабься. А потом покажешь нам, что купила". Его взгляд скользнул по её дрожащим пальцам, принимающим бутылку. "И не вздумай плеваться – сегодня ты будешь пить за компанию". 

Пиво было горьким, холодным, оно обжигало горло, но она глотала, чувствуя, как пузырьки воздуха щекочут нос, как жидкость растекается теплом по животу. Уоллес тем временем рылся в её покупках, вытаскивая вещи одну за другой – то блузку, которую она выбрала для себя, швырял на диван, то чулки, которые он тут же развернул с хищной ухмылкой. "О, эти мы порвём первыми", – он подмигнул Стиву, который уже расстегивал ремень, удобно развалившись в кресле. 

"Начинай, Регина", – Стив кивнул на спальню. "Покажи нам всё, что купила. И не забудь про туфли на каблуках – ты знаешь, как я люблю, когда ты в них спотыкаешься". 

Комната закружилась перед глазами, но она двинулась в указанном направлении, её пальцы уже расстёгивали пуговицы платья, а в ушах стучало: Регина, Регина, Регина– как заклинание, как мантра, стирающая остатки того, кем она была. 

В спальне, перед зеркалом, она задержалась на мгновение – её отражение, бледное, с расширенными зрачками, смотрело на неё с немым вопросом. Но времени на раздумья не было – из гостиной уже раздался нетерпеливый окрик: "Мы ждём, куколка!" 

Первым нарядом стало то самое боди с кружевами – то, что она купила для себя. Теперь оно стало их трофеем. Ткань обтянула её, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, которую они так любили контролировать. Чулки с подвязками скользили по её ногам, а руки сами застёгивали пряжки – она делала это уже на автомате, не глядя, не думая. 

Когда она вышла назад, зал уже был полутемным – они выключили верхний свет, оставив только торшер, который отбрасывал длинные тени на стены. Стив и Уоллес сидели рядом, их глаза блестели в полумраке, а бутылки пива стояли на столе, как немые свидетели. 

"Покрутись", – прошептал Уоллес, и она повиновалась, чувствуя, как юбка взлетает, открывая чулки, как их взгляды жгут её кожу сквозь кружева. 

"Теперь на колени", – добавил Стив, и её суставы уже знали этот путь – пол ударил колени, но боль была привычной, почти успокаивающей. 

Они заставили её сменить шесть нарядов, прежде чем раздался звонок в дверь – гости. В последний момент, когда она уже была готова уйти переодеться, Уоллес схватил её за запястье. "Никакого 'приличного'. Ты остаёшься в этом", – он указал на полупрозрачную ночнушку, через которую было видно всё. "И помни – сегодня ты только наша. Даже если твои бывшие друзья будут умолять – ты даже смотреть на них не будешь". 

Его пальцы впились в её подбородок, заставляя кивнуть. 

"Да, сэр", – прошептала она. 

И когда дверь открылась, впуская шумную толпу, она уже стояла на кухне, разливая пиво по бокалам, её ноги в чулках, её тело в кружевах, её имя – Регина. 

А где-то в глубине шкафа, под грудой старой одежды, лежала визитка. И пока никто не видел, она прикоснулась к месту, где под тканью ночнушки прятался ключ от коробки. Всего на секунду. Просто чтобы напомнить себе.

Гостиная превратилась в мужское царство — воздух густой от табачного дыма, смешанного с запахом пива и пота, телевизор орал комментаторами, а на диване и полу расположились знакомые лица, которые когда-то называли Реджи другом, а теперь смотрели сквозь неё, будто она была всего лишь удобной мебелью. Она двигалась между ними, как тень, её босые ноги (чулки порвали ещё во время "дефиле") бесшумно ступали по ковру, а руки автоматически подбирали пустые бутылки, вытирали пролитое пиво, подкладывали закуски. Никто не смотрел на её полупрозрачную ночнушку, на синяки на бёдрах, на дрожащие пальцы — футбол был священным, а она — частью обслуживающего персонала.  

Стив, развалившись в кресле, швырнул пустую бутылку ей под ноги, даже не повернув головы: "Регина, свежее". Его голос сливался с рёвом трибун из телевизора, и она уже спешила к холодильнику, где ряды бутылок стояли как солдаты перед парадом — охлаждённые, запотевшие, готовые к бою. Её пальцы обхватили стекло, холодное, почти ледяное, а капли конденсата скатились по запястьям, как слезы, которых она не позволяла себе.  

Уоллес, сидящий на полу у телевизора, вдруг рявкнул: "Быстрее!", и она заторопилась, споткнувшись о чью-то ногу — Марка, её бывшего напарника по спортзалу, который даже не моргнул, когда её колени ударились об пол. "Извините", — прошептала она, но никто не услышал. Гол забили "не тем", и комната взорвалась проклятиями, бутылка вылетела у неё из рук, разливая пиво по ковру.  Тишина.  На секунду.  Потом Стив медленно повернулся, его глаза сузились, а губы растянулись в улыбке, от которой стало холоднее, чем от бутылки. "Регина. Убери. И возьми новую".  

Она уже ползла за тряпкой, чувствуя, как пиво впитывается в ткань ночнушки, как капли скатываются по её ногам, а в животе сжимается что-то тёплое и липкое — стыд? Страх? Или то самое предательское возбуждение, которое они в ней воспитали?  

Когда она вернулась с новой бутылкой, Уоллес наконец посмотрел на неё — не как на женщину, а как на раздражающую помеху. "Ты нам мешаешь. Иди на кухню. Выйдешь, когда позовём".  

Кухня была тихой. Здесь пахло едой, которую она готовила, и её собственным потом. Она прислонилась к столешнице, слушая, как за стеной мужчины кричат на экран, и вдруг осознала, что у неё есть выбор — остаться здесь, где безопасно, или вернуться и снова стать их "игрушкой".  

Но это был не выбор.  

Потому что когда раздался свисток и Стив крикнул: "Регина! Пиво!", её ноги уже несли её к холодильнику.  

А где-то в шкафу, под грудой старой одежды, лежала визитка.  И пока она разливала пиво по бокалам, её губы беззвучно шептали номер телефона, как молитву.  Просто чтобы помнить.  Что когда-нибудь этот матч закончится.  И тогда, может быть, наступит её очередь забить гол.

Последний свисток судьи прозвучал, словно сигнал к началу нового хаоса – бутылки с остатками пива полетели в мусорное ведро, стулья с грохотом отодвинулись, а воздух наполнился грубым смехом и похлопываниями по спинам. "Паб! Все в паб!" – орал Марк, натягивая куртку и оглядывая комнату в поисках ещё одной бутылки, которую можно было бы прихватить с собой. Именно тогда чей-то голос – кажется, это был тот рыжий парень из тренажёрного зала – вдруг громко спросил: "Эй, а где вообще наш медведь Реджи? Тот ещё здоровяк, который всех громил в армрестлинге?" Вопрос повис в воздухе, и наступила та самая неловкая пауза, когда несколько пар глаз невольно устремились к Регине, стоявшей у двери с охапкой пустых бутылок в руках. Она замерла, чувствуя, как её ноги подкашиваются, а кружева ночнушки вдруг кажутся тоньше паутины под этими взглядами.  

Стив фыркнул, швыряя ключи от квартиры Уоллесу: "Реджи? Давно его не видели. Может, в монастырь подался, а?" Его смех был слишком громким, слишком натянутым, а пальцы впились в плечо Регины, когда он проходил мимо, толкая её к стене. "Эта вот – Регина. Наша... э-э... уборщица." Он оглядел её с ног до головы, и в его взгляде читалось предупреждение: Ни слова. Ни звука.  

Рыжий парень хмыкнул, но больше не настаивал – футбол, пиво и перспектива продолжения вечеринки оказались важнее исчезновения старого приятеля. Через минуту квартира опустела, хлопнула входная дверь, и только эхо мужских голосов ещё долго висело в подъезде, пока Регина стояла, прижавшись спиной к стене, её пальцы судорожно сжимали стеклянные горлышки, а в ушах стучало: Медведь Реджи... Медведь Реджи...  

Тишина.  

Настоящая, глубокая, впервые за весь вечер.  Она осторожно поставила бутылки на пол, её босые ноги пошатывались, когда она пробиралась через опустошённую гостиную – ореховая скорлупа хрустела под ступнями, лужи пива отражали потолочный свет, как грязные зеркала, а на диване одиноко валялась чья-то забытая кепка. Кухня выглядела как после нашествия варваров – тарелки с объедками, опрокинутый соус, крошки хлеба, втоптанные в линолеум. Она машинально начала уборку, её руки сами находили губку, тряпку, моющее средство, но мысли были далеко – там, где группа мужчин сидела сейчас в пабе, где кто-то, возможно, ещё вспоминал "того здоровяка Реджи", где её настоящее имя звучало как шутка.  

Вода из-под крана была ледяной, но она мыла посуду, пока пальцы не покраснели и не онемели, пока пятна от соуса не исчезли, пока стол не засиял фальшивой чистотой. Где-то за стеной соседи включили музыку, и басы глухо били по квартире, как пульс чужой, свободной жизни.  

Регина (нет, Реджи, она всё ещё Реджи где-то внутри, чёрт побери!) вдруг бросила губку в раковину и, не вытирая рук, пошла в спальню – мимо зеркала, в котором мелькнуло бледное лицо с подведёнными глазами, мимо разбросанной одежды гостей, мимо двери в ванную, где на краю раковины лежала забытая кем-то зажигалка.  

Шкаф.  Коробка.  Визитка.  

Её пальцы дрожали, когда она разрывала слои старой одежды – вот футболка с надписью "Iron Reg", вот порванные джинсы, в которых она когда-то чувствовала себя собой, а вот...  

Гладкий картон.  

Александр Петров.  

Книжный магазин.  

Джаз по средам.  

Она прижала визитку к груди, чувствуя, как бумага намокает от её мокрых пальцев, и вдруг осознала, что плачет – тихо, беззвучно, слёзы катятся по щекам и падают на кружева ночнушки, оставляя тёмные пятна.  

За окном загудел мотоцикл, кто-то крикнул пьяное "Ура!", и где-то в этом городе, в каком-то пабе, сидели мужчины, которые когда-то называли её другом.  

А здесь, на полу перед шкафом, сидела она – Регина, Реджи, никто – с крошечным кусочком картона в руках, который вдруг стал билетом в другую жизнь.  Или иллюзией.  Но чтобы узнать это, нужно было сделать всего один шаг.  Позвонить.  

Выглянуть в окно – луна была яркой, улицы пустынными, а ночь...  Ночь только начиналась.

Телефонный звонок разрезал тишину, заставив её вздрогнуть так резко, что визитка выскользнула из пальцев и заскользила по полу, словно пытаясь убежать. Гудки звучали настойчиво, почти угрожающе, и она знала – если не возьмёт трубку после третьего сигнала, последует наказание. "Да?" – её голос прозвучал хрипло, и она тут же прочистила горло, стараясь звучать "правильно", как они любили.  

"Ну что, уборщица, ты там всё вылизала уже?" – голос Уоллеса был густым от пива, но в нём чётко читались нотки привычной власти. Фоновый шум паба – смех, звон бокалов, крики – напоминал, что они там, в мире, где можно шутить и кричать, а она здесь, в их общем пространстве, которое нужно было подготовить к их возвращению.  

Она сглотнула, глядя на визитку, лежащую у её ног. "Почти закончила".  

"Отлично. Слушай сюда – постель на троих. Чистые простыни, те, с голубыми полосками. И ложись заранее, чтобы место прогрела. Хотим найти тебя тёпленькой". В его голосе скользнула знакомая хищная нотка, и её тело предательски откликнулось – низ живота сжался, а между ног пробежал тот самый предательский импульс, который она ненавидела больше всего.  

"Да, сэр".  

Он повесил трубку, даже не попрощавшись.  

Комната снова погрузилась в тишину, но теперь она была иной – тяжёлой, густой, будто пропитанной ожиданием. Она медленно подняла визитку, её пальцы дрожали, оставляя влажные следы на картоне. "Александр Петров. Книжный магазин. Джаз по средам".  

Простые слова.  

Простые буквы.  

Но для неё – целый мир.  

Она подошла к шкафу, где лежала коробка со старыми вещами, и на мгновение замерла, глядя на неё. Потом резко сунула визитку в карман новых джинсов – тех самых, что купила сегодня, – и закрыла дверцу.  

Постель.  На троих.  Она выполнила приказ с почти военной точностью – сняла старые простыни, пахнущие их смешанными запахами, надела свежие, с голубыми полосками, как велел Уоллес, распылила легкий аромат лаванды (они любили, когда пахнет "чистотой"), аккуратно разгладила каждую складку. Подушки – три штуки, две большие, одна поменьше – она разложила так, как они любили: чтобы её голова оказалась посередине.  

Грелка.  Она разделась, её пальцы скользнули по коже, отмечая синяки, следы от пальцев, ещё свежие, и на мгновение она закрыла глаза, представляя, что это её руки, её прикосновения, её выбор. Но иллюзия развеялась, как только она легла под одеяло, её голое тело прижималось к холодным простыням, постепенно нагревая их.  Она лежала на спине, глядя в потолок, её руки лежали вдоль тела, как у солдата в строю.  Где-то в квартире тикали часы.  Где-то за окном проехала машина с громкой музыкой.  Где-то в пабе смеялись Стив и Уоллес, поднимая тосты за победу своей команды.  А здесь, в этой постели, она грела место для них, её дыхание было ровным, лицо – спокойным, но в кармане джинсов, висящих на стуле, лежала визитка.  

И пока её тело выполняло их приказ, её разум повторял номер телефона, как мантру.  

Один шаг.  

Один звонок.  

Одна возможность.  

Но пока – она просто грела постель.  

Чистенькая.  Готовая.  Как они любили.

Глухой стук захлопнувшейся входной двери, грохот ключей, брошенных на тумбу, тяжёлые шаги, спотыкающиеся о разбросанную обувь — всё это слилось в единый шумовой фон, прорвавшийся сквозь тонкую плёнку её сна. Регина (нет, не Реджи, не сейчас, не в этом теле) не открывала глаз, притворяясь спящей, но каждый мускул её тела напрягся под одеялом, а дыхание стало нарочито ровным и глубоким, как они учили — "спишь? дыши красиво, не выдавай себя". Воздух в спальне мгновенно наполнился запахом пива, табака и чего-то острого — возможно, они зашли по дороге в кебабную. Стив громко икнул, его рука ухватилась за косяк, чтобы не упасть, а Уоллес, смеясь, шлёпнул его по спине: "Тихо, дурак, наша девочка спит".  

Но они не собирались оставлять её в покое.  

Матрас прогнулся под их весом, сначала с одной стороны — Уоллес рухнул на край кровати, его пальцы тут же нашли её ногу под одеялом, скользнули по икре, оценивая, достаточно ли она тёплая, затем с другой — Стив, более методичный, сел рядом с её головой, его ладонь легла на лоб, будто проверяя температуру. "Прогрелась, как надо", — пробормотал он, и его пальцы впились в её волосы, оттягивая голову назад, чтобы она открыла глаза.  

Она притворилась, что только что проснулась, прикрываясь рукой от света, который Уоллес щелчком включил на прикроватной лампе. "Мы дома, куколка", — прошептал он, его дыхание пахло алкоголем и мятной жвачкой, которой он пытался заглушить перегар. Его рука уже скользила под одеяло, нащупывая её бедро, а Стив тем временем расстёгивал ремень со звяканьем пряжки, которое заставило её внутренне сжаться — она знала этот звук слишком хорошо.  

"Ты нас ждала?" — Стив наклонился, его губы коснулись её уха, а свободная рука сжала её запястье, прижимая к матрасу.  

"Да", — её голос прозвучал хрипло от сна, но они не обратили внимания.  

Уоллес уже стаскивал с себя футболку, его торс, покрытый лёгким слоем пота, блестел в тусклом свете лампы. "Ты знаешь, что будет дальше, да?"  

Она знала.  

Она всегда знала.  

Её тело уже готовилось, предательски реагируя на их прикосновения, а разум отчаянно цеплялся за образ визитки, спрятанной в кармане джинсов — за ту ниточку свободы, которая пока ещё связывала её с тем, кем она была раньше.  

Но сейчас, в этой постели, под их руками, она была просто Региной.  

И когда Стив грубо перевернул её на живот, а Уоллес прижал её лицо к подушке, она закрыла глаза, мысленно повторяя номер телефона, как молитву.  

Завтра.  

Завтра, может быть, она найдёт в себе силы позвонить.  

Но не сегодня.  

Сегодня она просто лежала, принимая их, её тело горело, а в ушах стоял звон, заглушающий всё — даже их стоны, даже хруст кровати, даже собственное прерывистое дыхание.  

Где-то за окном пролетела сова, её крик растворился в ночи.  

А в комнате было тепло — она хорошо выполнила свою работу грелки.  

И они были довольны.  

Пока.

Свет утра просачивался сквозь щели жалюзи, рассекая полумрак спальни золотистыми полосами.

Реджи проснулась оттого, что простыни под ней были влажными – не от пота, а от их смешанных следов, оставшихся после ночи. Тело ныло, будто её переехал грузовик: бёдра были в синяках от пальцев Уоллеса, шея болела от того, как Стив держал её за волосы, а между ног пульсировала глухая, размазанная боль. Она лежала на спине, осторожно дыша, боясь пошевелиться – справа от неё, раскинувшись, как король, храпел Стив, слева Уоллес прижимался лицом к её плечу, его дыхание горячее и прерывистое даже во сне.  Она медленно, миллиметр за миллиметром, выскользнула из-под их рук, её босые ступни коснулись холодного паркета. В зеркале напротив кровати мелькнуло её отражение – растрёпанные волосы, размазанная тушь, следы зубов на ключицах. Она отвернулась.  

Визитка.

Мысль пронзила сознание, как удар тока.  Тихо, на цыпочках, она прокралась к стулу, где висели её вчерашние джинсы. Пальцы дрожали, когда она ощупывала карман – и тут же обмякли, наткнувшись на жёсткий уголок картона. Она всё ещё там. 

На кухне, наливая воду в стакан, она вдруг осознала, что сжимает его так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вода была ледяной, но она пила большими глотками, пытаясь смыть ком в горле. Взгляд упал на часы – 7:34 утра.  

Книжный магазин открывался в девять. 

За её спиной раздался шум – Стив ворочался во сне. Она замерла, затем медленно поставила стакан в раковину.  

У неё было два часа.  

Два часа, чтобы решить – остаться грелкой в этой постели навсегда или сделать один шаг.  

Один звонок.

Она посмотрела на визитку, лежащую на ладони.  

Александр Петров.  

"По средам – джаз вечером".

Сегодня была среда.

Реджи собирается пойти к ведьме.

Сумерки в квартире рассеивались, растягиваясь по стенам, как живые существа, пока солнце медленно вставало за окном. Реджи стояла перед зеркалом в ванной, её пальцы дрожали, когда она пыталась стереть остатки туши под глазами — чёрные размазанные полосы напоминали следы дождя на грязном стекле. Вода из-под крана была ледяной, но она терла лицо до красноты, будто пытаясь смыть не только косметику, но и всю эту ночь, всю эту жизнь, которая больше не принадлежала ей. В отражении бледное лицо с синяками под глазами смотрело на неё с немым вопросом — кто ты? Реджи? Регина? Никто?  

Она оделась быстро, выбирая самую незаметную одежду — тёмные джинсы, простую чёрную водолазку, кроссовки на плоской подошве, в которых можно было бы бежать, если что-то пойдёт не так. Но даже в этом, казалось бы, нейтральном наряде её тело выглядело чужим — узкая талия, округлые бёдра, грудь, которая теперь так заметно выделялась под тканью. Она натянула кожаную куртку — свою старую, которая когда-то сидела на ней идеально, а теперь болталась на хрупких плечах, как чужое пальто.  

Сумку она собрала на автомате — кошелёк, телефон, ключи. И визитка. Всегда визитка. Она вынула её из кармана джинсов, где носила с собой, как талисман, и ещё раз пробежалась глазами по буквам: Александр Петров. Книжный магазин. Джаз по средам. Не сегодня. Сегодня ей нужно было другое. Сегодня — ведьма.  

Перед выходом она замерла у двери, прислушиваясь к звукам квартиры — тиканье часов на кухне, скрип паркета под собственным весом, далёкий гул машин за окном. Стив и Уоллес после вчерашнего загула храпели в спальне. Их присутствие всё ещё витало в воздухе, как тяжёлый запах одеколона, въевшийся в мебель. Она задержала дыхание, словно боясь, что даже её мысли могут их разбудить.  

Улица встретила её резким ветром, который тут же запутал волосы, и запахом осенних листьев, горевших где-то вдали. Она шла быстро, не оглядываясь, но каждый шаг отдавался в голове вопросом — а что, если они проснутся раньше и позвонят? А что, если они уже проснулись? А что, если...  

Бар «Грязный Ангел». 

Вывеска мигала неоновым розовым светом, отражаясь в лужах у входа. Реджи остановилась перед дверью, её ладонь на мгновение замерла на ручке — холодном металле, покрытом каплями конденсата. Внутри пахло пивом, сигаретами и чем-то ещё — сладковатым, почти химическим, как будто в воздухе висели частички магии, невидимые обычным людям.  

Бармен, тот самый лысый мужчина с татуировкой паука на шее, поднял на неё взгляд, когда она вошла. «Она ждёт», — только и сказал он, кивнув в сторону двери в подсобку.  

Реджи сделала шаг.  

Потом ещё один.  

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.  

Подсобка была маленькой, заставленной коробками, но в центре стояло кресло — высокое, с резной спинкой, похожее на трон. И в нём сидела она — та самая брюнетка, которая когда-то превратила Реджи в Регину.  

Её глаза блестели в полумраке, как у кошки, а губы растянулись в улыбке, когда она увидела Реджи.  

«Ну что, девочка, — её голос был мягким, почти ласковым, но в нём слышались стальные нотки. — Надоело играть в куклу?»  

Реджи сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.  

«Я хочу...» — её голос дрогнул.  

Ведьма подняла бровь.  

«Хочу выбора».  

Тишина повисла между ними, густая, как смог.  

А потом ведьма рассмеялась.  

И Реджи поняла — игра только начинается.

Подсобка бара казалась тесной и душной, воздух здесь был густым от ароматов сушеных трав, висящих пучками под потолком, и чего-то еще — резкого, металлического, как запах крови на морозе. В углу тускло мерцала соляная лампа, отбрасывая оранжевые блики на стены, испещренные странными символами, нарисованными чем-то темным и блестящим. Ведьма сидела в кресле, обтянутом потрескавшейся кожей неопределенного происхождения, ее длинные пальцы с черным лаком на ногтях перебирали нитки бус из костей — маленьких, возможно птичьих, которые постукивали друг о друга с легким, почти музыкальным звоном. Она не спешила заговорить первой, изучая Реджи взглядом, который казался физически осязаемым — будто холодные пальцы скользили по коже, оставляя мурашки на своем пути.  Реджи стояла, сжимая в потных ладонях край своей куртки, ощущая, как капли пота медленно скатываются по спине, несмотря на прохладу в комнате. Она пыталась не смотреть на полки с банками, где в мутной жидкости плавали какие-то органы, на высушенные лапы животных, разложенные как канцелярские принадлежности, на зеркало в тяжелой раме, в котором почему-то не было их отражения. "Ты хотела выбора," — наконец произнесла ведьма, и ее голос звучал странно — то ли эхом, то ли сразу из нескольких точек комнаты, — "но ты же сама выбрала эту дорогу, милая. Ты могла просто не подходить к той девушке в баре. Не хватать ее за локоть. Не говорить те мерзкие слова, после которых я просто не могла не вмешаться." Она улыбнулась, обнажив слишком белые, слишком острые зубы, и подняла руку, в которой внезапно оказался бокал с темно-красной жидкостью — вино? Кровь? Реджи предпочла не думать об этом.  

"Я... я не знал," — начала она, но ведьма резко прервала ее, хлопнув ладонью по подлокотнику — звук удара отозвался странным эхом, будто ударили не по дереву, а по живому существу.  

"Не знал? О, милый, ты знал. Ты прекрасно понимал, что делаешь, когда прижимал девушек к стене туалета в том же баре. Когда орал официантке, что она должна тебе улыбаться, потому что ты заплатил за пиво. Ты знал. Просто думал, что для тебя нет последствий." Она сделала глоток из бокала, оставив кровавый след на губах, который тут же лизнула кончиком языка. "Так чего же ты хочешь теперь? Вернуть свое тело? Или," — она наклонилась вперед, и ее глаза вдруг вспыхнули желтым светом, как у хищника в темноте, — "ты хочешь, чтобы они наконец увидели в тебе человека?"  

Реджи почувствовала, как подкашиваются колени. В горле стоял ком, а в груди разливалось странное тепло — стыд? Раскаяние? Или просто страх? Ведьма наблюдала за ней с холодным любопытством, ее пальцы теперь перебирали карты Таро, которые сами собой переворачивались, показывая один и тот же аркан снова и снова — Повешенный, человек вниз головой, застывший между мирами.  

"Я... я не могу так больше," — выдохнула Реджи, и это были первые по-настоящему честные слова за последние месяцы.  

Ведьма замерла, затем медленно улыбнулась.  

"Наконец-то," — прошептала она. И в этот момент где-то в глубине комнаты что-то щелкнуло — может, дверца шкафа, может, замок на невидимой клетке.  

"У меня есть предложение...»

Ведьма поднялась с кресла, и в этот момент воздух в подсобке загустел, наполнившись ароматом грозы перед дождём – озоновой свежестью с горьковатым оттенком полыни. Её длинный шлейф из чёрного кружева шелестел по полу, оставляя за собой следы, похожие на высыхающие чернила, которые медленно испарялись в воздухе. Она подошла к старому дубовому столу, покрытому восковыми пятнами от бесчисленных свечей, и провела рукой над поверхностью – во мгновение ока на нём появилась карта, не нарисованная, а словно выросшая из самой древесины, линии городов и рек пульсировали слабым бирюзовым светом. "Год," – её голос теперь звучал как шорох сухих листьев под ногами в осеннем лесу, – "ровно год, дорогуша, ты будешь Региной в прошлом, той самой Региной, которая сможет изменить своего жестокого мальчишку-себя." Её пальцы с кольцами, украшенными тёмными камнями, скользнули над картой, и в воздухе возникли два силуэта – один крупный, угловатый, знакомый до боли (Реджи узнал свою собственную мужскую фигуру), второй – изящный, с плавными линиями (её нынешнее тело). "Ты вернёшься... но как она. И если за этот год ты сможешь сделать так, чтобы тот, прошлый Реджи, стал хоть немного человечнее – проклятие снимется. Если нет..." Ведьма сделала паузу, и в этот момент тени в углах комнаты, ставшей вдруг большой, зашевелились, протянув к Реджи щупальца из мрака, которые тут же растворились, как только она моргнула.  

"Правила просты," – ведьма щёлкнула пальцами, и в воздухе вспыхнули зелёные огненные буквы, складываясь в три пункта:  

1. Никаких признаний – нельзя говорить прошлому Реджи, что ты и есть он. Ни намёков, ни записок, ни попыток объяснить правду через третьих лиц.  

2. Только влияние – никаких заклинаний, никакого физического насилия, никаких угроз. Только слова, только поступки, только терпение.  

3. Срок – ровно год, до минуты, до того самого вечера в баре. Если к тому моменту он не изменится – ты навсегда останешься Региной.  

И тут ведьма сделала нечто странное – она наклонилась и достала из-под стола небольшой деревянный ящик, покрытый рунами. Когда она открыла его, Реджи увидела внутри... песочные часы. Но песок в них был не золотистым, а тёмно-красным, почти бордовым, и перетекал он необычно медленно, будто сопротивляясь силе тяжести. "Это твоё время," – прошептала ведьма, положив часы ей в ладонь. Они были холодными, как лёд, и пульсировали, словно живое существо. "Когда песок закончится – игра окончена."  

Реджи сжала часы в руке, чувствуя, как её собственное сердце начало биться в такт этой пульсации.  

"И последнее," – ведьма вдруг ухмыльнулась, её глаза сверкнули аметистовым отблеском, – "если ты хоть раз за этот год воспользуешься своим новым телом, чтобы соблазнить его... чтобы пойти на поводу у его желаний... игра закончится мгновенно. Ты станешь именно тем, кем он захочет. Навсегда."  

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем невидимых часов где-то в углу.  

Реджи посмотрела на песочные часы в своей руке, на красные зёрна, медленно перетекающие вниз.  

Она должна была изменить самого себя.  

Не сломать.  

Не уничтожить.  

Изменить.  

Ведьма наблюдала за ней, попивая из бокала, в котором жидкость теперь казалась чёрной.  

"Ну что, девочка, ты готова играть?"

Реджи сжимает в руке песочные часы, ощущая как их холод проникает в кости, а красные песчинки медленно перетекают сквозь узкое горлышко, будто капли загустевшей крови. "Но где я буду жить? Кто поможет мне там?" - её голос звучит хрипло, пальцы непроизвольно тянутся к карману, где лежит визитка с именем Александра Петрова. Ведьма лишь усмехается, её зубы блестят в полумраке как мокрые клыки, а пальцы с длинными ногтями цвета воронова крыла указывают на дверь, которая теперь кажется одновременно и бесконечно далёкой, и вплотную прижавшейся к спине. "Ты уже всё знаешь, девочка," - её шёпот обволакивает как дым, "визитка в твоём кармане не случайна. "Джаз по средам"- это не просто приглашение. В воздухе пахнет жжёной кожей и полынью, а тени на стенах начинают пульсировать в такт биению сердца Реджи. Ведьма делает широкий жест рукой, и вдруг становится ясно - эта подсобка не просто комната, а место вне времени, где пылинки застыли в луче света как мухи в янтаре, где капля воска от свечи замерла в падении, так и не успев упасть. "Вечность," - произносит она, и слово это звучит как приговор, "это не когда времени много, а когда оно просто... не существует." Последние красные песчинки пересыпаются в часах с едва слышным шелестом, похожим на вздох умирающего, и дверь перед Реджи внезапно распахивается сама, впуская ослепительный белый свет, в котором мелькают обрывки образов - знакомый бар "Грязный ангел" год назад, её собственное лицо (но другое, мужское, злое), тень человека с визиткой в руке. Ведьма толкает её в спину, и последнее что Реджи слышит перед тем как мир взрывается калейдоскопом воспоминаний - "Просто шагни, девочка. Время уже начало течь... но не в ту сторону." Пол под ногами исчезает, кожаные ладони кресла превращаются в ветер, а запах полыни смешивается с ароматом дождя на асфальте где-то в прошлом, где её уже ждёт... она сама.

Бармен за стойкой даже не поднял бровь, когда дверь скрипнула, будто она не открывалась годами, а внутри было не тесное помещение с полками, заваленными бутылками и тряпьем, а нечто гораздо большее — целая вселенная, свернувшаяся в точку и развернувшаяся заново. Он лишь кивнул, вытирая бокал тряпкой, которая пахла старым пивом и химическим средством для мытья стекол, его глаза — мутные, будто затянутые пеленой равнодушия — скользнули по её фигуре, но не задержались ни на секунду дольше, чем нужно. "Всё в порядке?" — его голос был хриплым, как будто он не говорил целый день, только курил и пил кофе с коньяком. Реджи стояла, чувствуя, как пол под ногами качается, будто палуба корабля, а воздух в баре, пропитанный запахом прокуренных штор и прогорклого арахиса, вдруг кажется слишком густым, слишком реальным.  

Бармен протянул ей конверт — потрёпанный по краям, слегка засаленный, будто его долго носили в кармане, прежде чем отдать. "На первое время," — пробормотал он, даже не глядя, его пальцы с татуировкой в виде восьмёрки бесконечности на костяшках постукивали по стойке, словно отсчитывая секунды. Внутри лежали купюры — не новые, хрустящие, а мятые, будто их много раз разворачивали и снова складывали, передавая из рук в руки. Реджи взяла конверт, и её пальцы дрогнули — бумага была тёплой, будто только что вынутой из чьего-то кармана, и пахла табаком и чем-то ещё, сладковатым, как женские духи.  

"Выпьешь?" — бармен уже наливал что-то в стакан, не спрашивая, что она предпочитает. Жидкость была тёмной, почти чёрной, с золотистыми бликами на поверхности, и пахла специями — корицей, гвоздикой, чем-то ещё, что щекотало ноздри и обещало тепло.  

Реджи покачала головой, её язык прилип к нёбу, внезапно ставшему сухим, как пустыня. "Нет," — её голос прозвучал чужим, будто кто-то другой говорил за неё, а она только наблюдала со стороны.  

Бармен пожал плечами, выпил залпом, поставил стакан на стойку с глухим стуком и отвернулся, будто она уже перестала существовать.  

Дверь бара распахнулась, впуская поток уличного шума — гудки машин, смех прохожих, лай собаки где-то вдалеке. Реджи шагнула навстречу этому шуму, её ноги двигались сами, будто вели её куда-то, где она должна была оказаться.  

Год назад.  

До того, как всё пошло наперекосяк.  

До того, как она стала Региной.  

Конверт с деньгами жёг карман, а в голове звучал только один вопрос:  

С чего начать?  

И где-то в глубине сознания, будто эхо, ответ:  

"Джаз по средам."

Реджи вышла из бара, и город обрушился на неё всей своей оглушительной реальностью – гудки такси, пронзительные крики чаек над рекой, скрип трамвайных рельсов под колёсами. Осенний ветер тут же запутался в её волосах, принеся с собой запах жареных каштанов с уличного лотка и едкий шлейф выхлопных газов от проезжающего грузовика. Она стояла на ступеньках, сжимая в потной ладони конверт с деньгами, ощущая, как грубая бумага впивается в кожу, а сердце колотится так, будто пытается вырваться из клетки рёбер. Где-то за спиной хлопнула дверь бара – звук, знакомый до боли, но теперь такой далёкий, будто отделённый годами, а не секундами. 

Первый шаг на тротуар оказался странно неуверенным – её новые кроссовки (купленные "уже тогда", в том будущем, которое теперь стало прошлым) скользили по влажным от дождя плиткам. В кармане куртки лежала визитка, её углы осторожно обёрнуты носовым платком, чтобы не помялись – "Александр Петров. Книжный магазин. Джаз по средам". Эти слова пульсировали в сознании, как заклинание, как спасательный круг. 

Она машинально потянулась к левой груди, где под тканью водолазки прятались песочные часы – они были тёплыми, почти живыми, и сквозь тонкую материю можно было ощутить, как красные песчинки медленно, неумолимо пересыпаются. Время. У неё был год. Всего год. 

Уличное кафе напротив привлекло внимание запахом свежесваренного кофе – там, за столиком у окна, сидела девушка с ноутбуком, её пальцы быстро стучали по клавиатуре, а в уголке рта дымилась забытая сигарета. Обычная сцена. Обычный день. Но для Реджи всё это было теперь другим – слишком ярким, слишком громким, слишком... реальным. Она вдруг осознала, что стоит и смотрит на своё отражение в витрине – стройная фигура в чёрной куртке, бледное лицо, широко раскрытые глаза. Кто эта девушка? Кем она была "до"? 

Внезапный гудок мотоцикла заставил её вздрогнуть. Пора двигаться. Первый шаг – найти место, где можно остаться. Второй – понять, как подойти к... себе. К тому грубому, жестокому парню, которым она была раньше. 

Рука сама полезла в карман, пальцы нащупали визитку. "Джаз по средам". Сегодня была пятница. Значит, у неё есть четыре дня, чтобы подготовиться. Четыре дня перед первой встречей с Александром Петровым. 

Она глубоко вдохнула, вбирая в себя запах города – бензин, дождь, чьи-то духи, мелькнувшие мимо. Затем твёрдо шагнула вперёд, к телефонной будке на углу (этот город ещё помнит такие), роняя в щель монету – старую, потертую, с профилем короля, который уже год как не правил страной. 

"Алло? Книжный магазин "Фолиант"? Да, я хотела бы узнать... Да, я подойду в среду. Спасибо". 

Трубка упала на рычаг с глухим стуком. Игра началась.

Магазин "Фолиант" прятался в узком переулке между антикварной лавкой и кофейней, его вывеска — потертые золотые буквы на темно-зеленом фоне — едва виднелась за слоем городской пыли. Дверь скрипнула старинным, почти театральным скрипом, когда Реджи вошла внутрь, и воздух ударил ей в лицо — густой, пропитанный запахом старых страниц, кожанных переплетов и чего-то еще, сладковатого, как сушеные цветы, заложенные между страниц. Полки вздымались до потолка, грозя обрушиться под тяжестью знаний, а между ними петляли узкие проходы, где свет от ламп с зелеными абажурами отбрасывал на пол причудливые тени, будто буквы, вырвавшиеся из книг.  

За прилавком стоял мужчина — высокий, в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза больше, чем они были на самом деле, его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста, перелистывали учетную книгу, заполненную аккуратными строчками. Александр Петров. Он поднял взгляд, и его брови поползли вверх, когда Реджи молча протянула ему визитку — ту самую, с его именем, адресом и загадочной надписью про джаз.  

"Это... интересно," — его голос был мягким, но в нем дрожала нотка недоумения. Он повертел карточку в руках, будто проверяя, не фальшивка ли, его ноготь поскреб по поверхности — нет, печать настоящая, чернила тоже. "Я такие визитки еще не заказывал. По крайней мере, не помню." Его взгляд скользнул по Реджи, изучающе, но без нажима, и она почувствовала, как под этим взглядом её новая кожа — тонкая, женская, чужая — будто нагревается.  

"Может, вы из будущего?" — он вдруг улыбнулся, шутя, но в его глазах мелькнуло что-то серьезное, будто он действительно допускал такую возможность.  

Реджи сглотнула. Если бы он знал.  

"Мне нужна работа," — сказала она вместо ответа, её голос звучал тише, чем она хотела, но в нем не дрогнуло ни одной нотки.  

Петров отложил визитку, задумчиво потер переносицу, оставив на ней маленькое чернильное пятно. "Вы разбираетесь в книгах?"  

"Нет. Но я научусь."  

Он рассмеялся — искренне, громко, и звук этот был таким неожиданно теплым в этом царстве пыльных фолиантов. "Честно. Мне это нравится." Он наклонился под прилавок, достал оттуда томик в потрепанном переплете — "Улисс" Джойса. "Вот. Если к следующей среде прочтешь хотя бы половину и скажешь мне, о чем она — работа твоя."  

Реджи взяла книгу, её пальцы утонули в потертой кожи переплета, а где-то в глубине сознания зазвучал тихий голос: Ты же ненавидел читать. Ты же всегда смеялся над теми, кто таскался по таким магазинам. 

Но это был не он.  

Теперь — не он.  

"До среды," — кивнула она и повернулась к выходу, сжимая книгу так крепко, будто это был якорь, способный удержать её в этом новом мире.  

Дверь снова скрипнула, и последнее, что она услышала перед тем, как выйти на улицу, было бормотание Петрова:  

"Странно... Я ведь точно не заказывал такие визитки...»