Часть 1: Аромат Пропавших
Душный смог и бесконечный гул мегаполиса окончательно выжали из Софии все соки. Ее последняя коллекция духов провалилась – критики назвали ее "банальной", "лишенной души". Бутылочки с неудачными ароматами пылились на полках мастерской, немые укоры ее таланту. В поисках спасения, вдохновения, глотка чистого воздуха она наткнулась на статью о крошечном городке Лепестково, затерянном среди холмов и знаменитом своими уникальными розами. Фотографии буйства красок и обещание "ароматов, пробуждающих душу" стали последней соломинкой. София бросила все и уехала.
Лепестково встретил ее идиллией, словно сошедшей с открытки XIX века. Домики с черепичными крышами, увитые плющом, мощеные улочки, воздух, густой от сладкого цветочного благоухания. Но сердцем городка, его магнитом и гордостью была Старая Оранжерея Никиты Чернова. О ней говорили шепотом, с благоговением. Говорили, что его розы – не просто цветы, а живые произведения искусства, и что их аромат способен излечить душу.
Сняв уютный домик как раз напротив оранжереи, София первым делом отправилась туда. Огромное стеклянное сооружение викторианской эпохи поражало размахом и слегка запущенным величием. Внутри царил влажный, теплый полумрак, пронизанный золотистыми лучами солнца и... ароматом. Не просто запахом, а симфонией. Тысячи нот сливались в нечто невообразимое: нежность, страсть, глубина, свежесть. София замерла, вдыхая, пытаясь разложить этот шедевр на составляющие в своем воображении.
Именно там она впервые увидела его. Никита. Он стоял в конце аллеи, спиной к ней, склонившись над кустом невиданных роз. Цветы были глубокого, бархатисто-черного оттенка, переливающегося темно-бордовым при свете. Каждый бутон казался вырезанным из ночного неба и окропленным кровью. Никита обернулся на ее шаги. Его взгляд – пронзительный, серо-стальной, как озеро перед грозой – на мгновение смутил Софию. Он был не просто красив. В нем была какая-то древняя, затаенная сила, магнетизм, притягивающий и пугающий одновременно. Высокий, подтянутый, с черными, чуть вьющимися волосами, ниспадающими на лоб, и резкими, словно высеченными из камня чертами лица. Он выглядел лет на тридцать, но в его глазах светилась мудрость, несоизмеримая с возрастом.
– Вам что-то нужно? – Его голос был низким, бархатистым, как аромат его роз.
– Я... я парфюмер. София. – Она представилась, чувствуя себя неловко под его изучающим взглядом. – Ваши розы... они невероятны. Особенно эти. – Она кивнула на черно-бордовые бутоны.
– "Память Серенити". – Никита коснулся лепестка почти с нежностью. – Моя гордость. Моя... вечность. Они капризны. Требуют особого внимания. Как и все истинно прекрасное.
Он был немногословен, холодноват, но разрешил Софии приходить, наблюдать, брать опавшие лепестки для экспериментов. "Может, ваш талант парфюмера сумеет уловить их истинную душу", – сказал он, и в его глазах мелькнул странный огонек. София почувствовала прилив надежды. Вот он, источник вдохновения!
Но идиллия Лепестково оказалась тонким флером, скрывавшим трещины. За чашкой чая в местной булочной хозяйка, тетя Маша, разоткровенничалась:
– Красиво тут, да, милая? Только вот... не все так безоблачно. – Она понизила голос. – За последние пять лет трое девчат пропали. Бесследно. Талантливые все были. Лиза – художница, ее пейзажи все на стенах в ратуше висят. Катя – музыкант, на скрипке играла так, что птицы затихали. И Настя – поэтесса, стихи писала. Все молодые, красивые... И все они, – тетя Маша многозначительно посмотрела в сторону оранжереи, – частенько к Никите наведывались. Его розами бредили. Особенно той самой, "Памятью"... Полиция копала-копала, да ничего не нашла. Как сквозь землю провалились.
Софию пробрал холодок. Пропавшие девушки. Талантливые. Увлеченные розами Никиты. Совпадение? Она попыталась отогнать дурные мысли. Никита казался замкнутым, но не злым.
На следующий день, бродя по окраине городка, София наткнулась на девушку, сидевшую на скамейке у обрыва. Она была бледна, худоба сквозила сквозь простенькое платье, глаза – огромные, испуганные, смотрели в никуда. Это была Анна. Местные шептались, что она была блистательной балериной, подругой детства Никиты, но год назад упала с этой самой скалы. Чудом выжила, но... вышла из комы другой. Память потеряла, талант угас, превратилась в тень.
Увидев Софию, Анна вдруг встрепенулась. Ее глаза, прежде пустые, наполнились диким ужасом. Она схватила Софию за руку, ледяные пальцы впились в кожу.
– Цветы... – прошептала она, дыхание сбивчивое. – Они... они помнят! Он... стирает! Не нюхай! Не нюхай черную розу! Никогда! – Голос Анны сорвался на визг. Потом она резко отшатнулась, словно обожглась, вжалась в скамейку, закрыла лицо руками и затихла, беззвучно шевеля губами. София, потрясенная, поспешила уйти.
Вернувшись в свою маленькую мастерскую (уголок в домике, заставленный склянками и дистилляторами), София достала лепестки "Памяти Серенити", собранные утром. Их аромат был еще сильнее, гуще, почти осязаемым. Она начала работу, пытаясь создать базовую ноту для будущих духов. Капля эфирного масла, дистиллят лепестков... И вдруг мир поплыл. София не стояла больше в своей мастерской. Она видела солнечную комнату, мольберт, холст с неоконченным горным пейзажем. Чувствовала запах масляных красок и смолы. Слышала, как где-то за окном смеется девушка – звонко, беззаботно. Это было не ее воспоминание. Оно было *чужим*, но настолько ярким, реальным... и пронизанным странной, щемящей грустью. София вздрогнула, очнувшись. Видение исчезло. Сердце бешено колотилось. Что это было? Усталость? Внушение после разговора с тетей Машей?
Видения стали повторяться. Каждый раз, когда она глубоко вдыхала аромат "Памяти Серенити" во время работы, ее накрывало волной чужих ощущений: звуки скрипки, доносившиеся из старого особняка, чувство ветра в волосах на высоком холме, строчки стихов, кружащиеся в голове... Все фрагментарно, но узнаваемо. Художница Лиза? Музыкант Катя? Поэтесса Настя? София начала вести дневник, записывая обрывки видений. Становилось страшно. Роза... она хранила их? Их чувства, их таланты? Но почему? И как?
Она попыталась осторожно поговорить с Никитой. Упомянула о пропавших девушках, о странных ощущениях от аромата. Он нахмурился, его стальные глаза стали холодными.
– Лепестково – маленькое место. Здесь любят сплетни и страшные сказки. – Его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. – Девушки уехали. Ищите свои сенсации в другом месте, София. Что касается аромата... "Память Серенити" – роза сильная. Она пробуждает глубинные чувства. Возможно, ваши собственные страхи и фантазии находят выход. Не стоит придавать этому значения.
Но София не могла не придавать. Она чувствовала, что стоит на краю пропасти, заглядывает в тайну, которую не должна знать. И одновременно ее неудержимо тянуло к Никите. Его загадочность, его сила, его абсолютное владение миром цветов завораживали. Он начал относиться к ней с неожиданной теплотой, посвящать в секреты ухода за розами. Его редкая улыбка заставляла сердце биться чаще. Он назвал ее "родственной душой", способной понять истинную суть его творений. София теряла почву под ногами, разрываясь между нарастающим страхом и всепоглощающим влечением.
Однажды поздно вечером, не в силах уснуть, София пошла в оранжерею. Никита разрешил ей приходить в любое время. Лунный свет, пробиваясь сквозь запыленные стекла, серебрил листья и лепестки, превращая оранжерею в сказочный, сюрреалистичный мир. Она подошла к кусту "Памяти Серенити". Его бутоны в полумраке казались еще темнее, почти черными дырами в реальности. Аромат висел в воздухе тяжелым, дурманящим облаком. София замерла, созерцая самую крупную, только что распустившуюся розу. Она была совершенна. И вдруг... что-то изменилось. В глубине темного бархата лепестков, в самом сердце цветка, начали проступать... черты. Смутные, размытые, но узнаваемые. Лицо. Женское лицо. София присмотрелась, кровь застыла в жилах. Это было лицо Лизы, художницы, с фотографии в ратуше. Но не живое, не дышащее. Застывшее. Глаза были широко открыты, полные немого, леденящего душу ужаса. Они смотрели прямо на Софию.
София вскрикнула, отпрянув. Сердце колотилось как бешеное. Галлюцинация? Игра теней? Но видение было слишком реальным, слишком наполненным отчаянием. Она почувствовала, как аромат розы сгустился до невыносимого, удушающего облака, вдавливающегося в легкие, в мозг. Задыхаясь, она повернулась, чтобы бежать, и наткнулась на него.
Никита стоял в нескольких шагах. Он не спал. На нем был темный домашний костюм, в руке он держал острый секатор, блеснувший в лунном свете холодной сталью. Его лицо было скрыто тенями, но в глазах горел странный, почти восторженный огонек. Он смотрел не на Софию, а на розу, на то лицо в бутоне, которое уже начало расплываться, терять форму, возвращаясь к совершенству цветка.
– Красиво, правда? – произнес он тихим, задумчивым голосом, полным какого-то жуткого удовлетворения. Его взгляд медленно скользнул к Софии. – Она вечна теперь. Часть вечной красоты.
Секатор в руке Никиты, его слова о "вечной красоте", лицо Лизы в розе – все это слилось для Софии в одну леденящую картину. Она замерла, не в силах пошевелиться, понимая, что стоит лицом к лицу с чем-то древним, прекрасным и невероятно опасным. И что она, со своим талантом и жаждой вдохновения, уже глубоко внутри этой западни.