Жил в нашем доме, в коммуналке на четвертом этаже, гражданин по фамилии Свиридов. Свиридов Петр Игнатьевич. Человек незлобивый, сон имел крепкий, как замок у сейфа Госбанка. Ложился ровно в десять, предварительно выпив стакан кефира с черным хлебом (для микрофлоры, как он пояснял), и отключался мгновенно. Даже сосед сверху, слесарь Михалыч, отмечавший каждую пятницу как личное достижение социализма, грохотом падающего шкафа, не мог нарушить свиридовского покоя. Сон Свиридова был монолитен, как гранитная плита на братской могиле неизвестных героев.
Все изменилось в одночасье. А вернее, в один вечер. Во вторник.
В тот злополучный вторник Свиридов, по обыкновению, допил кефир, закусил хлебушком, потушил свет и приготовился погрузиться в объятия Морфея. И тут из репродуктора старого телевизора "Садко-53", который тихо потрескивал на полке, как недобитый враг народа, раздались торжественные фанфары. Знакомые до боли.
"Опять он", – мысленно вздохнул Свиридов. Президент. Выступает. По всем каналам. О стратегии, о курсе, о врагах внутренних и внешних. О светлом нашем будущем, которое, судя по интонации, вот-вот наступит, стоит только чуть поднажать.
Свиридов не был политиком. Он был бухгалтером на обувной фабрике "Прогресс". Его интересовали счета-фактуры и исправность арифмометра. Но включить телевизор означало проявить гражданскую сознательность. А выключить его во время выступления первого лица – это как плюнуть в колодец, из которого пьешь. Или, того хуже, в портрет в красном уголке.
Свиридов лег. Глаза закрыл. А в ушах ровный, назидательный баритон. Говорили о стабильности. О крепости рубежей. О непоколебимости духа. Свиридов пытался представить себе эту непоколебимость, но вместо нее видел только колонки цифр в дебете и кредите.
И знаете что? Сон не пришел. Впервые за десять лет. Он ворочался, слушал, как президент разоблачал происки Запада с такой убежденностью, будто лично подсмотрел в замочную скважину Пентагона. Слушал о росте ВВП, который, видимо, рос где-то далеко, минуя обувную фабрику "Прогресс" и свиридовскую зарплату. Голос лился, как густой мед, заполняя комнату, вытесняя воздух и саму мысль о сне.
К 12-ти ночи выступление закончилось гимном. Свиридов почувствовал себя разбитым, как после ночной смены у горячего пресса. А наутро, на фабрике, он зевнул так громко, что главный бухгалтер Мария Семеновна строго посмотрела на него поверх очков: "Петр Игнатьевич, нестабильность в коллективе начинается с нестабильного сна! Дисциплина!"
Так началось. Каждое президентское выступление по "ящику" стало для Свиридова личным испытанием на прочность нервной системы. Он ложился в десять. В десять пять – фанфары. И всё. Сон, этот предатель, улетучивался, как спирт из незакрытой бутылки. Голос с экрана, вещавший о спокойствии и уверенности, действовал на Свиридова как удар электрошокера через подушку. Его собственная уверенность в завтрашнем сне таяла на глазах.
Соседи стали замечать. Свиридов ходил по квартире как сомнамбула, с синяками под глазами, похожими на фиолетовые печати о сверхурочной работе души и тела.
"Петруха, что с тобой? – озабоченно спрашивал слесарь Михалыч, встретив его в коридоре. – На девчонок новых подсел? Или совесть замучила?"
"Телевизор, Михалыч, – мрачно отвечал Свиридов. – Президент. Говорит. Не дает уснуть."
"А ты не слушай!" – советовал гениальный слесарь.
"Как не слушай?!" – возмущался Свиридов. – Он же вещает! По всем каналам! Это ж… это как приказ по громкоговорителю во время воздушной тревоги! Игнорировать?!"
Попытка затыкать уши ватой привела лишь к тому, что голос президента стал звучать у Свиридова внутри черепа, словно он сам себе его нашептывал. О стабильности. О курсе. О врагах. Сон становился миражом.
Абсурд достиг апогея, когда выступление президента однажды отменили. По техническим причинам. Свиридов, как зэк, ждущий этапа, сидел перед телевизором в десять вечера. Фанфары не прозвучали. Вместо президента показывали концерт ансамбля песни и пляски. Свиридов выключил "Садко", лег… и не смог уснуть до утра. Организм, привыкший к еженедельному адреналиновому коктейлю из высокопарных речей, взбунтовался. Не хватало привычной дозы государственного пафоскаина. Тело требовало своего ритуала бессонницы!
Вот так и жил Свиридов Петр Игнатьевич. Его сон, некогда гранитный, превратился в хрупкое стеклышко, которое каждое выступление президента по телевизору методично простукивало тонким шилом государственной необходимости. Крепость сна оказалась напрямую связана с частотой и продолжительностью телевизионных откровений первого лица. Ирония судьбы, да? Чем увереннее звучал голос с экрана о несокрушимом будущем, тем более сокрушенным чувствовал себя Свиридов по утрам. Он стал ходить на работу с глазами, похожими на консервные ключики, потерявшие банку. И мечтал лишь об одном: о великом дне, когда президент скажет коротко и ясно: "Граждане! Спокойной ночи!". Но до этого, видимо, как до коммунизма – идти и идти сквозь бесконечные речи о светлом завтра. А сегодня опять эфир. И кефир в холодильнике почему-то скис сильнее обычного. Как предчувствие.