Мир Лео Варгаса начал плавиться по краям.
Это началось с малого. Мимолетные тени в углу зрения, исчезавшие при повороте головы. Искажения света – на асфальте под фонарем вдруг расплывался узор, похожий на спираль со щупальцами, только чтобы испариться в следующее мгновение. Позже пришли запахи – сладковатый аромат увядающих черных одуванчиков в его пустой машине, запах скипидара в его квартире, когда он возвращался с дежурства. Он списывал это на усталость, на стресс, на остатки ночных кошмаров, которые стали сливаться с темами картин Алисы. Он просыпался в поту, зажав кулаки, с криком, застрявшим в горле, а перед глазами стоял образ: его собственное лицо, как на том эскизе, с черными цветами, растущими изо рта, или Алиса, танцующая среди теней в ее мастерской, но тени были из плоти и крови, и они тянулись к нему.
Он все глубже погружался в мир Алисы. Их встречи в мастерской стали чаще, темнее, интенсивнее. Это уже не было просто страстью или предательством долга. Это был ритуал взаимного распада. Они редко говорили о деле, о убийствах. Они говорили о тьме. Лео ловил себя на том, что мыслит ее образами. Улица с фонарями? Не просто дорога, а "спираль света, ведущая в никуда". Файл на столе? "Страницы, пропитанные ложью, как краской". Он начал видеть символы – перевернутые треугольники, спирали – в трещинах на стене, в узоре линолеума в участке, в облаках. Мир превращался в гигантскую, изломанную картину Алисы Велентайн, а он был и зрителем, и персонажем, запертым внутри.
Доктор Элис Торн заметила первой. Она наблюдала за ним во время еженедельного брифинга по делу "Мартовского Зайца". Лео докладывал о новых уликах – распечатках звонков, анализе почерка с символа (который не совпадал ни с одним из образцов Алисы), о поисках связей между жертвами. Но доктор Торн смотрела не на графики и схемы, а на него.
"Детектив Варгас," ее голос был спокоен, но как скальпель, после того, как все вышли. Она блокировала ему выход из конференц-зала. "Вы выглядите... истощенным."
"Дело сложное, доктор," отмахнулся Лео, пытаясь обойти ее. "Бессонные ночи."
"Это больше, чем бессонница." Ее глаза, проницательные и лишенные осуждения, изучали его лицо. "Ваша речь сегодня была... скачкообразной. Вы несколько раз теряли нить. И ваши зрачки постоянно расширены, даже при этом свете. Вы принимаете что-то?"
Лео почувствовал волну раздражения и паранойи. Она знает? Рейес подослал? "Нет, доктор. Просто кофе перебрал."
"Кофе не вызывает визуальных искажений, детектив," она сказала мягко, но твердо. "Вы щурились на экран, как будто свет резал глаза. И вы несколько раз вздрагивали, когда кто-то заходил сзади. Симптомы диссоциации, гиперестезии... Это признаки сильного стресса или начинающегося психоза." Она сделала шаг ближе. "Я могу помочь. Как психиатр, прикрепленный к делу, и как... человек, который видит, что вы катитесь в пропасть."
Он отказался от помощи. Резко, почти грубо. "Моя психика – моя проблема, доктор Торн. У меня есть дело. И я близок к разгадке." Он параноидально защищал свои "находки". Намекнул, что у него есть "уникальные инсайты", "ключи", которые он не может раскрыть, но которые ведут к Алисе Велентайн. Он говорил о ее картинах как о карте преступлений, о ее "внутреннем ландшафте" как о территории, где скрывается убийца. Доктор Торн слушала, ее лицо становилось все более озабоченным.
"Лео," она впервые назвала его по имени, и в ее голосе прозвучала тревога. "Вы описываете не расследование. Вы описываете... идентификацию. Слияние с объектом вашей одержимости. Это опасно. Для дела и для вас лично."
"Она знает!" выпалил Лео, не в силах сдержаться. "Она знает убийцу! Она – ключ! И я близок... Я чувствую это!" Его глаза горели лихорадочным блеском. Он не сказал о волосе, о следах, которые он находил и прятал от всех, о том, как Алиса играла с ним, оставляя знаки. Это были его улики, его прорыв. Никто не мог понять, никто не мог отнять.
Доктор Торн вздохнула. "Одержимость – плохой советчик, детектив. Особенно когда она застилает взгляд на реальные факты. А реальность такова: у Алисы Велентайн железобетонные алиби на ключевые моменты убийств. Психологический портрет убийцы, который я составляю, не совпадает с ее профилем на сто процентов. Есть нюансы... Что-то упущено." Она посмотрела на него с сожалением. "Пожалуйста, подумайте о моем предложении. Консультация. Без последствий для службы. Пока не стало слишком поздно."
Лео отвернулся. "Мне некогда, доктор. У меня есть работа." Он вышел из зала, чувствуя ее тяжелый взгляд на своей спине. Он был уверен: она просто не понимала. Не видела того, что видел он. Не чувствовала той связи, что сжигала его изнутри.
Мастерская. Поздняя ночь. Они лежали на старом диване, заваленном тряпками. Запах красок, секса и чего-то горького витал в воздухе. Алиса, неожиданно хрупкая в свете единственной настольной лампы, прижалась к его груди. Ее пальцы водили по шраму на его ребрах – память о старой операции.
"Он бил ее," прошептала она вдруг, ее голос был чужим, отстраненным. "Мою мать. За любую провинность. За разбитую чашку. За взгляд." Она замолчала, ее дыхание стало прерывистым. "А потом... он обратил внимание на меня."
Лео замер. Он знал о жестоком отчиме из дела, но слышать это от нее было иным. Она делилась фрагментами травмы.
"Я пряталась. В шкафу. Под кроватью. Но он всегда находил." Она сжала пальцы, впиваясь ногтями ему в кожу. "Говорил... что я такая же грязная. Что я заслуживаю." Ее глаза были широко открыты, уставлены в потолок, но видели что-то другое. "Одиночество... Оно было как стена. Толстая, холодная. Никто не слышал. Никто не видел."
Она замолчала надолго. Лео не решался пошевелиться, боясь спугнуть эту редкую откровенность.
"А потом... он исчез," она произнесла это слово с странным оттенком. Не с облегчением. С пустотой. "И стало еще страшнее. Потому что... я не знаю, что случилось. Помню... крики. Темноту. А потом... тишина." Она повернула к нему лицо. В ее глазах светилась неподдельная, животная тревога. "Лео... я иногда не помню. Части. Целые дни. Как будто... кто-то другой живет во мне. Говорит моим голосом. Смотрит моими глазами. Делает... вещи." Она содрогнулась. "Я просыпаюсь, а на руках – краска, которой не помню, чтобы пользовалась. Или грязь. Или... кровь? Я не знаю. Я боюсь заглядывать в эти пропасти. Боюсь того, что там живет."
Чувство, что "другой" живет внутри нее. Она произнесла это не как метафору художника, а как исповедь испуганного ребенка. Лео почувствовал ледяной укол в груди. Это подтверждало его худшие подозрения? Или это была просто глубокая травма, вывернутая наружу? Он притянул ее к себе, обнял. Она не сопротивлялась, зарылась лицом в его шею.
"Я не хочу быть монстром, Лео," ее шепот был горячим и влажным. "Но что, если он уже во мне? Что, если я... не контролирую?"
Лео смотрел поверх ее головы на мрак мастерской. Тени от картин на стенах казались живыми, шевелящимися. Ему почудилось, что из угла за ними наблюдает пара глаз – не Алисиных. Холодных, оценивающих. Он видел символы на холстах, которые теперь мерцали в такт его бешено колотящемуся сердцу. Он чувствовал ее страх, ее боль, ее безумие. И он чувствовал, как его собственное "я" растворяется в этом зеркальном лабиринте ее травмы и его одержимости. Где заканчивалась Алиса и начинался "другой"? Где заканчивался он, Лео Варгас, детектив, и начиналось его собственное отражение в этой бездне?
Он не знал ответа. Он знал только, что пути назад нет. Он был в ловушке зеркального лабиринта, где каждое отражение было искажено, а единственный спутник – женщина, которая, возможно, несла в себе убийцу. Или была им. Или была следующей жертвой. Границы стерлись. Оставалась только бездна, и они падали в нее вместе.
