Пролог
Иногда дорога сама выбирает тебя. Я стартовал на своём дырчике из Воронежа, держа курс на юг — в сторону Крыма. Путь — около 1300 километров. Километры асфальта, жаркое солнце, дождь, пыль, шум мотора и тысячи встречных лиц. Но одна остановка врезалась в память так глубоко, что теперь живёт во мне, как отдельная история. Это было в Донецке, у стен мёртвого аэропорта, который ещё недавно кипел жизнью, принимал самолёты, встречал пассажиров, а теперь — руины, бетон и металл, изуродованные войной.
Донецкий международный аэропорт имени Сергея Прокофьева. С 2014 года он стал символом ожесточённых боёв, стал для кого-то рубежом обороны, для кого-то — дорогой в один конец. Теперь там тишина. Опасная, звенящая, смертельная.
Маршрут на грани
Мой путь проходил не по туристическим маршрутам. Я не искал уютных кафешек и не бронировал гостиниц. Я ехал, где ехалось, ночевал, где находилось место. Иногда в палатке, иногда — в заброшенных домах. Часто — под открытым небом. От Воронежа до Донецка дорога была относительно спокойной, но чем ближе я подъезжал к городу, тем больше чувствовалось — я въезжаю в зону, где история не закончена.
На подступах к Донецку люди уже не смотрят тебе в глаза. Они смотрят сквозь. Иногда — с тревогой. Иногда — с немым предупреждением. Но если ты выглядишь не как обычный турист, а как тот, кто "свой", пусть даже и странный с дырчиком, — к тебе относятся с уважением. Или с интересом.
Подъезд к аэропорту
Когда я приблизился к аэропорту, начался адреналин. Ты понимаешь, что находишься в месте, где совсем недавно лилась кровь, где до сих пор кое-где лежат осколки снарядов, где в бетон впитаны крики и команды, где стены помнят каждого, кто падал. Там нет шумных экскурсоводов, нет ограждений — есть только ты и пространство, насыщенное мраком.
По дороге — воронки от мин, изуродованные деревья, сожжённые останки техники. Где-то на обочине — перекошенный БТР, словно выброшенный судьбой, а может, и самой смертью. Чуть дальше — останки танка, у которого отсутствует башня, но пушка лежит рядом, как рука, оторванная на поле боя.
Я заглушил дырчик и пошёл пешком. Здесь важно быть осторожным. Зона до сих пор частично заминирована. Местные об этом предупреждают — и не просто так. Есть участки, куда не заходят даже добровольцы или военные. На первый взгляд — обычная трава, кусок забора, бетонные плиты. А под ними — смерть. Я держался только по протоптанным тропам, внимательно смотрел под ноги.
Внутри руин
Сам терминал — это не здание. Это остов, скелет. Нет окон. Стены пробиты снарядами. Внутри — пыль, обугленные кресла, разбитое стекло. Когда-то здесь были кафе, дьюти-фри, голосовые объявления. Сейчас — эхо шагов, ветер и чувство, будто кто-то следит. Не привидение — скорее память места. Оно помнит.
Разрушенные колонны, провалившиеся перекрытия. На полу — армейские каски, старые аптечки, обрывки проводов. Я нашёл угол, где кто-то писал на стене углём: "Мы держались до конца". Ни подписи, ни даты. Только эта фраза. Она — как плита. Как крик, выцарапанный в безмолвии.
Брошенная техника
На территории — кладбище техники. БТРы, танки, зенитки. Некоторые — сгорели дотла, от других остались только шасси. Где-то торчит пушка, словно указатель на былую силу. На броне — следы ржавчины и пепла, надписи, сделанные рукой солдата. Чаще всего — клички, цифры, аббревиатуры. Иногда — имя девушки. Иногда — просто: "За пацанов".
Сфотографировать всё — невозможно. Здесь не картинка. Здесь каждый кадр — как надгробие.
Девятиэтажка смерти
Чуть поодаль — здание, которое стало одним из символов тех боёв. Девятиэтажка, на крыше которой находились снайперы. По рассказам местных, именно оттуда держали сектор под огнём, отслеживали перемещения, вызывали корректировку артиллерии.
Сама девятиэтажка стоит до сих пор, будто гигантский надзиратель. Окна разбиты, стены черны от пожаров. Внутри — пусто, но я не рискнул заходить. Слишком много слухов, слишком много историй. Кто-то говорит, что ночью там слышны шаги. Кто-то — что в подвале есть остатки подземных ходов, уходящих к самому терминалу. Лично я ощущал только одно — тяжесть. Здание давит на тебя своей историей.
Опасности визита
Я не могу порекомендовать это место для посещения. Если ты не знаешь местности, не с кем идти, не умеешь распознавать опасные участки — туда лучше не соваться. Это не туристическая локация. Это поле памяти, залитое потом, кровью и страхом.
До сих пор часть территории заминирована. Никаких указателей. Минных лент — почти нет. Местами земля выглядит ровной, но это ничего не значит. Один неверный шаг — и ты уже не вернёшься. Я сам чуть не наступил на странно торчащий металлический предмет — скорее всего, это был хвост от мины. Слава богу, он оказался давно неактивен.
Люди и атмосфера
Местные в Донецке — особенные. Говорят тихо, смотрят внимательно. У многих глаза взрослые, даже у подростков. Здесь выросли на войне. Кто-то потерял отца. Кто-то — брата. Кто-то — дом. И несмотря на это, они живут. Кто-то даже улыбался, видя мой дырчик: "Ну ты даёшь, парень, по таким местам на таком аппарате!" — сказали мне у одного из блокпостов. Смеялись, но уважительно.
Разговор с тенью
Я сел у бетонного обломка и просто сидел. Смотрел на небо. Оно было чистым, светлым, будто не в курсе, что творилось здесь. Было чувство, будто я разговариваю с чем-то большим, чем просто руины. Это место словно спрашивало: "Зачем ты здесь?" И я ответил про себя: "Чтобы помнить. Чтобы показать. Чтобы рассказать".
Финал
Я выехал из Донецка ближе к вечеру. Солнце садилось. На горизонте — силуэты разрушенных зданий, искорёженной техники, а в зеркале заднего вида — обгоревшая девятиэтажка, смотрящая мне вслед.
Путь в Крым продолжался, но я уже ехал не таким, как раньше. Часть меня осталась там — в терминале, среди ржавых БТРов, под снайперской точкой. Я стал тише. Сильнее. Человечнее, наверное.
Эпилог
Путешествие на дырчике — это не просто способ передвижения. Это философия. Это контакт с реальностью на самой низкой скорости, где слышен каждый звук, чувствуется каждый запах и виден каждый шрам на теле земли. Донецкий аэропорт — один из самых страшных и честных шрамов, что я видел.
И если ты спросишь: "Оно стоило того?" — я отвечу: "Да. Чтобы понять, как дорого даётся мир, иногда нужно увидеть, что остаётся от войны".