Зимой в театральную афишу Красноярска попал «Русский крест» — спектакль режиссера Марины Брусникиной, главную роль в котором играет Евгений Миронов при участии ансамбля «КОМОНЬ». Авторский проект Миронова и Брусникиной по поэме Николая Мельникова впервые был представлен в 2021 году, и его гастроли не прекращаются до сих пор.
Для краевой столицы каждый творческий визит Евгения Миронова и Театра Наций — важное зрительское событие. Театр с его постановками не раз становился хедлайнером сибирского «Театрального синдрома».
О том, как изменились постановка, время и зритель, о настоящем театре, живущем здесь и сейчас, и о русской человечности — в беседе с народным артистом Евгением Мироновым.
— Евгений Витальевич, для вас, кажется, Красноярск и Красноярский край уже очень родные места. Вы помните момент, когда город и край впервые «зазвучали» для вас и вы поняли, что здесь сильный и настоящий театр?
— Каждый раз происходит удивление, какое-то открытие от Красноярска. Вот сегодня с утра это был мужской монастырь (ред.: Свято-Успенский мужской монастырь). И сам монастырь красивый, и место. Странный, утренний, когда солнце в зените и его не видно, от Енисея поднимается туман, утки, не улетевшие в тёплые края — всё это вместе создаёт ощущение гармонии с природой и масштаба. У меня такое было когда-то во Владивостоке от океана, а тут — океан, но только тайги. И каждый раз это происходит. Каждый раз это место оказывает на меня сильное эмоциональное воздействие: Красноярск ни с чем не сравним. Это очень точное место для людей. Если, конечно, у вас экология здесь исправится — люди давно этого заслужили.
Не случайно здесь так хорошо развивается театр. Я много где был в разных точках нашей необъятной родины, не всегда вкус соответствует потрясающей природе места, где располагается тот или иной театр. А вчера я был в Красноярском ТЮЗе: само здание после реставрации вызывает восхищение. Просто фантастически гармоничное уважение к истории. Ведь это, по сути, ДК советских времён, и при этом — современное и функциональное здание. И как там всё устроено: от маленьких кафе до репетиционных залов. И сам контент. А наши коллеги из Минусинска, с которыми я постоянно общаюсь… [В Красноярском крае] театр заквашен в хорошем смысле. Здесь понимают, про что и для каких людей [делать спектакли]. А здесь и люди были, и есть настоящие: Астафьев или Аксёнов, по роману которого мы не так давно в Театре Наций выпустили спектакль (ред.: спектакль Мурата Абулкатинова «Десять посещений моей возлюбленной» по одноимённому роману Василия Аксёнова, одного из видных представителей «деревенской прозы»).
— Театры здесь очень близки к зрителю, к жизни. Они совсем не брезгуют ею.
— Да! Я сам из провинции. Я не считаю это обидным словом. В таких городах, где нет места фальши, люди понимают, что такое настоящее. Здесь жизнь тяжелее, и потому ценности другие, за них держатся. Вот меня эта саратовская закалка когда-то спасла в Москве от такого количества «пены» фальшивой, когда может поехать голова.
Театр Наций уже, наверное, более двадцати лет работает с театрами малых городов, и это началось ещё до моего прихода, а сейчас это стоит на рельсах постоянной работы. Не только фестиваль, который венчает работу всего года, и лаборатории в разных городах. Раньше мы помогали «меньшому брату» — городам, где жизнь сложнее, где финансовая ситуация хуже, где творческий потенциал не такой сильный. Мы отправляли режиссёров в лаборатории, инициировали гранты Министерства культуры, которые дают возможность технического переоснащения. В провинциальных городах гораздо чаще нужно ставить спектакли, ведь там не такое большое количество зрителей. Такие гранты нужны, чтобы не снижалось качество, чтобы были и хорошие декорации, и костюмы.
Сейчас ситуация изменилась. Режиссёр, который возглавляет Красноярский ТЮЗ — Мурат Абулкатинов — один из ведущих режиссёров страны. Он ставит не только в регионах, но и по всей стране, в Москве. Вот в Театре Наций будет ставить второй спектакль.
Многие режиссёры, которые выращивались у нас в тепличных условиях, сейчас возглавляют другие театры. Это стало нормой и говорит о том, что повысился уровень, особенно театров малых городов. А это важно, потому что театры в таких городах — центрообразующие. Часто это единственное место культурного досуга. В советские времена у них была политическая, идеологическая задача. Такие театры открывали, чтобы к съезду партии, к юбилею или к 7 ноября, поставили спектакли, и все шли туда. Сейчас другая задача: образовательная, просветительская. Нужно, чтобы [в таких театрах] театрах работали настоящие художники. Их не вырастить из-под палки. Особенно режиссёров и руководителей. Деятельность нашего театра в этом направлении очень успешна. Сейчас для меня нет границ между столичными и региональными театрами. Лиза Бондарь, Артём Терехин и другие режиссёры ставят спектакли по всей стране.
— Площадка Театра Наций — довольно демократичный вход для региональных авторов на столичную сцену?
— Не всегда. Мы пробовали [работать после на наших площадках], особенно с победителями фестиваля театров малых городов. Шли к тому, чтобы они потом ставили в Театре Наций. Но процентов 70, наверное, «теряются», особенно в первый раз. Потому что нет своего коллектива, с которым им привычно говорить на одном языке. Москва — это экзамен. Это лишнее напряжение, волнение. Кто-то начинает выпендриваться, кому-то «звездануть» хочется — и тогда он уходит от смысла, другие ищут эффектности. У нас было несколько провалов, и я понял, что не все могут на определённом этапе своей жизни приехать в Москву. Ну и что? Ничего страшного. У нас же три сцены в Театре Наций: большая, малая и Новое пространство. Там есть как раз возможность пробовать и ошибаться. Почему нет? Я помню время, когда у Олега Павловича Табакова — моего учителя — уже работал Константин Богомолов. И прежде чем он стал удивлять, он выпустил ряд спектаклей, на которые я не обратил внимания.
— Слишком академичные для Константина Юрьевича?
— Скорее просто неинтересные. Это было до того, как он нашёл свой почерк. И вот Олег Павлович — настоящий учитель, с терпением — растил и поливал. «Вот засохло, а я ещё полью, пусть прорастает».
— Эта привилегия ещё существует в наше стремительное время: дождаться настоящего автора, растить его? И автору — дотерпеть до великой постановки?
— Молодым режиссёрам теперь не надо, как раньше, годами ждать при БДТ или МХАТе, что-то репетировать в коридоре, а Ефремов ещё и не примет… И потом люди стареют и остаются вторыми-третьими режиссёрами на всю жизнь. Сейчас есть прекрасные возможности. Эти молодые режиссёры на вес золота. Это же особый склад ума. Я почти не верю, что артист может стать хорошим режиссёром. Если только средний артист. Такое бывало: средний артист, но прекрасный режиссёр.
Это вообще отдельный тип людей — режиссёры. Их формирует всё: жизнь, судьба. Он должен объединять людей. Ты один не сможешь поставить спектакль. Тебе необходимо зарядить энергией и идеей своих сподвижников на любое мероприятие — будь то большая постановка, мультфильм или уличный спектакль. В этом и проявляется талант человека. Если ты не способен объединить вокруг себя людей, доказать свою точку зрения, принять ошибку, исправить её или понять, в какую сторону идти, [стать режиссером] не получится.
Я помню, великий режиссёр Эймунтас Някрошюс рассказывал, как ему было неуютно под крылом Гончарова, хотя он был его учеником. Он даже внутренне почти хотел уйти из профессии, он же вообще сначала учился на химическом факультете, потом его прибило к Гончарову. Он полюбил театр, но не полюбил такой метод, метод авторитаризма. Он спрятался на годы в оболочку, в кокон. Но талант всё равно непобедим. Из асфальта пробьётся. Надо реализоваться. Это смерть, если ты не реализуешься. И вот возник его театр Meno Fortas, который потряс Москву. Я мечтал выучить литовский язык и поехать работать с ним туда. Но жизнь сложилась так, что он стал ставить в Москве и выбрал меня на роль Лопахина. Это и есть сила характера.
Театр Наций предоставляет тепличные условия. Это касается всего: производства, организации процесса, выпуска. У нас нет конвейера. Есть театры, которые обязаны обеспечить работой труппу из более чем ста человек, и им нужно, чтобы на всех площадках шли репетиции и выпускались спектакли. У нас такой необходимости нет. У нас более 450 артистов работают по контракту. И когда к нам приходит режиссёр, мы начинаем его, как любящие родители ребёнка, «рождать». Может получиться, может нет. Может, что-то пойдёт не так в процессе. И вот иногда случается чудо — премьера. Невозможно это просчитать, к сожалению, для чиновников. Им кажется, что всё должно идти по плану. Хоть ты тресни, пусть звёзды на сцене блистают в великолепных декорациях, это всё равно может не получиться.
— Есть забота, вложенная в режиссёра. Что остаётся для зрителя?
— Мы отличаемся честностью. В любом формате, который берём. У нас был балет Аллы Сигаловой, есть кукольные спектакли, оперы, мюзиклы. Это абсолютно разные жанры, но в каждом таком проекте мы работаем «по гамбургскому счёту». Всё должно быть очень профессионально. И если мы берём жанр или формат, который для нас новый — это риск для зрителей. И мы стараемся их не обманывать. Мы должны быть честными в информации. Специальные отделы заранее разными способами объясняют, что это за спектакль, какой у него формат, что за эксперимент, чтобы зритель пришёл подготовленный. Иногда вокруг спектакля мы проводим круглые столы. Вот берём Шекспира — и нам интересно поговорить о том, на какие вопросы Шекспир отвечает сегодня. Через год будем выпускать «Тихий Дон» с китайским режиссёром. И нам интересно вообще поговорить про Россию и Китай, про сотрудничество, которое сейчас активно развивается, про Шолохова, про Гражданскую войну, про состояние людей: свой-чужой в одной семье. Это очень актуальная тема.
— Такая подготовка должна сделать разговор равным между автором и зрителем?
— Вот вы приходите на выставку передвижников в Третьяковку. Интересно, как она организована. Это же тоже высказывание: почему собрали именно этих авторов, с чего начинается, чем заканчивается? Это выдающееся событие. А это что, для меня на равных? Нет. Я очень благодарен создателям, потому что я для себя кого-то открыл. Или кого-то закрыл. Но у меня родились какие-то чувства, которые спали, а теперь проснулись и греют меня. Будь я артистом или человеком совершенно другой профессии — творчество вообще основа жизнедеятельности человека во всём. Можно пол подметать талантливо, и это я много раз видел. Когда это профессионально, невозможно оторваться. Это очень красиво. Это сразу предмет искусства.
Конечно, театр — это способ разговора. Мы же в одних обстоятельствах и в одном мире живём. Но мы знаем чуть больше. Потому что погрузились в эти темы и хотим поделиться. А чтобы погрузиться, нужно проделать честную работу. За два года до премьеры мы готовим проект. Это целая история: с драматургом, сценаристом, сценографом, концепцией. А иногда откладываем, потому что не готовы. Это не просто продукт потребления: заплатите деньги и употребите.
— Что вы ждете от «Тихого Дона»? Что должно объединить, кроме материала, режиссёров двух разных театральных культур?
— Это способы выражения разные: в Китае одни, у нас другие. А чувства те же: смерть, любовь. В Японии, например, на комедиях не смеются — это неприлично.
Ставят два режиссёра: со стороны Китая — Моу Сен, ведущий режиссёр драматического театра в Китае, и Мурат Абулкатинов. Мы разделили роли: художественный руководитель и режиссёр спектакля. Они ездили на родину Шолохова, жили там какое-то время, чтобы Моу Сен вник. Он же ставит, можно сказать, про другую цивилизацию, другое время. Понятно, режиссёр может себе всё представить.
Чего я жду? Жду, чтобы это было сделано талантливо. А как это будет выражено, не знаю. Сейчас драматург пишет инсценировку. И я уже знаю, что интересует Моу Сена. Его интересует линия Григория. Он прислал сценографию, которая меня потрясла. В Китае, на мой взгляд, драматический театр, актёрская игра отстают от нашего или европейского театра, а сценография просто потрясающая. Они как пылесос впитали всё, что происходит в мировом театре. В «Тихом Доне» она настолько многоплановая, необычная для меня. С одной стороны, это история семьи, с другой — такой монументализм, что я понимаю: Моу Сен и Мурат, говоря об отношениях в семье, хотят говорить вообще о мире. А что будет дальше я не знаю, я не вмешиваюсь. Понимаете, в какой-то момент я начинаю вмешиваться, но на данном этапе я просто как продюсер, организатор, собираю и двигаю этот процесс. Начнутся репетиции — а там уж не моё дело. Я подключаюсь только на финальном этапе: либо позволяю себе вмешаться, либо принимаю решения.
— Есть ли крайний срок для такого взгляда со стороны, прежде чем постановка начнёт жить для зрителя? И что происходит, что вы понимаете – надо подключаться?
— Я психолог, я точно чувствую. Во-первых, я не должен нарушить авторитет режиссёра. Он автор безусловный. Взгляд со стороны очень важен. Я бы и сам хотел, чтобы мне иногда советовали. Не всегда находятся люди, которые могут тонко подсказать.
Когда я играл у Штайна Гамлета, помню финальный прогон. Думал про себя: какой я гений, как я скачу, всё прекрасно! Пришёл на прогон Авангард Леонтьев, умный педагог Школы-студии МХАТ, народный артист России. И я думал, что он мне выскажет восхищение, а он: «Жень, это провал». За два дня до премьеры! А у нас международный проект, запланированы гастроли по всему миру. Я говорю: «Как ты можешь мне такое говорить?» Но потом всё-таки смелости хватило, я ему позвонил и спросил: «В чём?» «У тебя нет боли вообще», тогда он мне сказал. Я сел, и в каждой сцене, в каждом монологе стал искать точку боли: вот здесь случилось это, а здесь — вот это. И это мне дало возможность найти нарыв, который должен прорваться. Я ему очень благодарен, мне до этого никто не говорил этого.
Важно, когда ты доверяешь. Я в этом смысле режиссёру друг. И это потом оправдывается на сто процентов, потому что на выходе он понимает, что я имел в виду и что заметил то, чего он недоглядел. Потому что на выходе у режиссера очень много задач технически: свет сюда, костюм не тот… Но повторю: если мне дают такое право, и если я вижу, что это возможно.
— Я прочитала «Русский крест» первый раз перед нашим разговором. И каждый раз, когда смотришь на материал, невольно сравниваешь «сегодня» и «тогда». Многие слова кажутся очень близкими. Кто-то называет это пророчество, а иногда кажется, что это просто постоянство человеческой судьбы.
— Вы знаете, это же не про конкретную экономическую ситуацию в стране: в 90-е, сейчас или в будущем. Это про вечный выбор человека, который он может сделать в любых обстоятельствах. А тут ещё про выбор русского человека: что нужно, чтобы изменить свою жизнь. И это, например, очень актуально для меня. Потому что выбор ты делаешь каждый день в маленьких поступках, мыслях.
Отец Илия дал мне этот текст, я тогда его не знал. Это было лет десять назад. Он сказал: «Ты же артист. Вот как-то это надо осуществить». Я долго искал форму, текст казался мне лубочным, простым, не без таланта, но я не понимал его формат. А потом, когда я показал его Марине Брусникиной, она прояснила для меня смысл этой истории. Он же ещё очень связан с самим автором, который трагически погиб. И только после этого я «присвоил» эту историю. Она для меня личная. Я из таких же мест. У меня есть трагические примеры родных, которые не сделали выбор и которых уже нет.
Для меня удивительно, что этот проект до сих пор жив, и только по одной причине: воздействие на зрителей за это время стало в разы сильнее. Это же не история про пьющего человека, который погибает, а потом решает поверить и сделать что-то хорошее в своём селе. Нет. Залы на тысячи мест. Каждый что-то находит. Вот я, лично я — Миронов — нахожу. Про выбор каждого из нас.
— Что можно назвать постоянным в нас, в людях в зале?
— У нас, понимаете, нет меры. Мы либо верим в чёрта, либо в Бога. Если верят, то как Иван. Если не верят, то до дна. Вот это главная грань русского человека. Очень быстрая смена.
Андрей Миронов рассказывал Тане Догилевой, а та потом — мне: где-то в аэропорту его встретили люди с радостными криками: «Миронов! Андрей! Пойдём выпьем!» — «А я не пью». — «Ну сука…» Вот в секунду сменилось отношение. Вот это отсутствие грани. Оно и спасает где-то. Если вера, то всё. Нет середины.
Сейчас мы сидим с вами в Красноярске и думаем, что мы и есть Россия. А она везде. Понимаете, это очень сложно. Надо просто поездить. Я люблю и Казань, и Мирный, и Владивосток. Потому что везде есть готовность людей, несмотря на тяжёлую жизнь, открыться. Вот что объединяет русского человека. То ли жертвы XX века, то ли несчастья, которые другим и не снились, и слава Богу, — такая трагичная история. И вот что-то на генном уровне есть: раз — и мы можем кинуться спасать собаку в проруби, рискуя сами утонуть. Вот что это такое?
— До конца не знаю. Умение очеловечиваться.
— Вот да. Вот и история про это же. Потому что этот Иван даёт надежду, шанс. Пусть почти волшебный. Вот какой-то крест стал носить, деньги собирать. А вот человек. Он даже говорит: «человек Иван Росток». Росток, а вышел человек.