Кеша сидел на жёрдочке, повернувшись спиной к миске. Я поменяла воду, насыпала свежий корм. Семечки лежали нетронутыми уже десятый день.
— Кеша, ну съешь хоть одну семечку, — попросила я.
Он даже ухом не повёл. Просто сидел и смотрел в угол клетки. Перья на спине взъерошены, глаза полузакрыты.
Попугай был не мой. Жил у тёти Лиды — маминой старшей сестры. Я к ней приезжала каждые выходные. Продукты привезти, по дому помочь, просто поговорить. А заодно — послушать их с Кешей разговоры.
— Лида, моя хорошая! — орал он, когда она входила в комнату.
— И ты хороший, — отвечала тётя, доставая из кармана семечку.
— Чай пить будем? Чай пить?
Она ставила чайник, а он продолжал болтать. Фразы, слова, куски песен. Всё подряд, но звучало по-домашнему.
Кешу тётя Лида подобрала птенцом десять лет назад. Кто-то выбросил из окна вместе с клеткой. Она принесла домой серый комочек, который пищал и дрожал. Кормила с ложки каждые два часа, грела под настольной лампой.
— Думала, что за морока, — рассказывала она мне. — А потом поняла: он меня слышит. Не понимает слова, но чувствует, когда я расстроена или весёлая.
К году Кеша уже повторял целые предложения. Реагировал на телефонные звонки криком «алло». Если кто-то стучал в дверь — сразу «кто там?». А ещё пел под тётину музыку. Не слова, но мелодию ловил точно.
Жили они как старая пара. Утром тётя рассказывала планы на день, вечером — что случилось на работе. Кеша слушал и иногда вставлял:
— Да-да!
— Ну надо же!
— Вот это да!
Мне было немного не по себе от их близости. Приходишь к ним — а ощущение, что попала в чужой мир. Со своими правилами, которые я не знаю.
Потом тётя Лида заболела.
Началось с кашля, который долго не проходил. Потом — температура, слабость. Врачи, анализы, больница. Диагноз: рак лёгких, третья стадия.
Три месяца она лечилась. Химиотерапия, уколы, больничные палаты. Я навещала её через день. Говорили обо всём, только не о болезни. А в конце разговора она всегда спрашивала:
— Как Кеша? Ест нормально? Говорит что-нибудь?
Я говорила, что всё хорошо. Хотя он уже тогда изменился. Молчал больше обычного. Сидел на жёрдочке часами, не двигаясь.
После похорон я забрала его к себе. Думала — на время, пока не решу, что делать дальше.
Но это был уже не тот Кеша.
Он перестал говорить. Полностью. Даже простые слова, которые знал с первого года жизни. И есть отказывался. Первые два дня я думала — стресс, новое место. На третий поняла: дело серьёзное.
Пробовала разный корм. Яблоки, морковь, его любимые семечки подсолнуха. Переставляла миску то ближе к жёрдочке, то дальше. Включала радио, выключала. Бесполезно.
Ветеринар осмотрел его и сказал:
— Депрессия. Птицы тяжело переживают потерю хозяина. Заставлять есть нельзя — может совсем отказаться от пищи. Попробуйте больше с ним разговаривать.
Я разговаривала. Рассказывала про работу, про соседей, про то, что видела по телевизору. Звала по имени, просила ответить. Тишина.
Кеша худел. Каждый день становился легче. Перья потускнели, клюв побледнел. Он сидел, уставившись в одну точку, и почти не двигался.
Через полторы недели я поняла: если не начнёт есть — умрёт.
Позвонила подруге Светке. Та выслушала и сказала:
— А голос Лиды у тебя нет? Записи какой-нибудь?
— Какой записи?
— Ну на телефоне. Вы же вместе праздники отмечали? Наверняка что-то снимали.
Я вспомнила. У мамы на старом телефоне было видео с прошлого Нового года. Мы все собирались у тёти Лиды, кто-то записывал наши поздравления.
Поехала к маме. Полчаса рылись в её телефоне. Нашли. Качество плохое, голоса друг на друга накладываются, музыка играет. Но голос тёти Лиды слышно чётко.
«Кеша, тебе тоже шампанского налить?» — смеялась она в записи.
«Кеша хороший! Кеша умный!» — отвечал он.
«Самый лучший попугай на свете», — говорила тётя.
Дома я поставила телефон рядом с клеткой и включила запись.
Сначала ничего. Кеша сидел, как сидел. Но когда заговорила тётя Лида — он повернул голову. Быстро, резко.
«Лида, моя хорошая!» — кричал он в записи.
Живой Кеша дёрнулся. Переступил с лапки на лапку. Наклонил голову, прислушиваясь.
Я сделала громче.
«Чай пить будем?» — звучало из телефона.
«Обязательно будем, — отвечала тётя Лида. — Мой умный мальчик».
Кеша вдруг расправил крылья. Приоткрыл клюв. И тихо, хрипло сказал:
— Лида.
Первое слово за полторы недели.
Я включила запись ещё раз. И ещё. Кеша слушал, изредка отвечая. Односложно, тихо. Но говорил.
Потом подошёл к кормушке. Взял одну семечку. Разгрыз. Съел.
У меня подкатил ком к горлу.
Теперь включаю эту запись дважды в день. Утром, когда встаю, и вечером перед сном. Кеша слушает, отзывается. Ест понемногу — не так активно, как раньше, но ест.
Иногда повторяет её фразы из записи:
— Кеша хороший, умный мальчик.
— Самый лучший попугай.
А иногда говорит от себя:
— Лида, где?
— Лида, приди.
Не знаю, понимает ли он, что её больше нет. Или думает, что она просто уехала. Может, запись для него — способ вернуться в то время, когда они были вместе.
Прошло два месяца. Кеша поправился, перья снова блестят. Начал тихо напевать. Не те песни, что пел с тётей Лидой, а что-то новое. Мелодичное, грустное.
На прошлой неделе я включила запись, как обычно. Он послушал, поклевал корм. А потом неожиданно произнёс новое слово:
— Спасибо.
Я удивилась. Этого слова в записи не было.
— За что спасибо, Кеша?
Он посмотрел прямо на меня. Первый раз за всё время — в глаза.
— За Лиду.
И я поняла: он всё знает. Понимает, что её нет. Просто не хочет забывать.
Сейчас мы живём втроём — я, Кеша и голос тёти Лиды в телефоне. Каждый вечер устраиваем ритуал. Я ставлю чайник, включаю запись, а Кеша рассказывает ей про день.
— Лида, хорошая, — говорит он. — Сегодня ел. Сегодня пел. Хорошо сегодня.
А я думаю: наверное, так и должна работать память. Не исчезать полностью, а находить новые формы. Голос в записи. Слова попугая. Чашка чая, поставленная по привычке на два человека.
Позавчера Кеша повторил фразу из какой-то телепередачи:
— Лида помню.
Не знаю, где он это услышал. Может, из новостей по радио.
Вечером включила запись. Тётя Лида смеялась, что-то рассказывала про работу. Кеша слушал внимательно. А потом сказал:
— Лида, я помню.
И добавил тише:
— Всегда помню.
Я выключила телефон. Мы сидели в тишине. Кеша на жёрдочке, я в кресле рядом. За окном темнело. На кухне остывал чай.
— Ты молодец, Кеша, — сказала я. — Ты её очень любил.
— Люблю, — повторил он за записью. — Лида.
И я поняла: он прав. Время не меняет любовь — только её форму.
Теперь, когда Кеша говорит с записью, я не чувствую грусти. Наоборот — тепло. Будто тётя Лида действительно здесь. Слушает. Отвечает. Радуется, что её помнят.
А Кеша больше не просто попугай. Он — хранитель. Той жизни, которая была. Тех слов, которые нельзя забывать.
На днях купила ему новую игрушку — колокольчик. Он покрутил его клювом, позвенел. А потом сказал:
— Лида любила музыку.
— Да, — согласилась я. — Очень любила.
— И я люблю, — добавил он. — Как Лида.
Вечером он пел. Тихо, мелодично. Мотив был незнакомый, но красивый. Может, это была его собственная песня для неё. Колыбельная через время и пространство.
Я сидела и слушала. Думала о том, что любовь — это не только радость встреч, но и верность памяти. Не только присутствие, но и умение хранить то, что было дорого.
Кеша допел и посмотрел на меня:
— Хорошо пою?
— Очень хорошо, — ответила я. — Тётя Лида бы гордилась.
Он склонил голову набок и почистил пёрышки клювом. Потом устроился спать.
А я подумала: может, счастье — это когда тебя помнят. Когда твой голос ищут в старых записях. Когда твоё имя произносят с нежностью даже тогда, когда тебя нет рядом.
И тогда смерть — не конец. А просто другой способ быть вместе.
Спасибо, что дочитали
Понравился рассказ? Поставьте лайк👍
Не понравился? Напишите в комментариях почему, это поможет мне расти.