Зося не появлялась дома уже четвёртый день.
Я ставила ей миску с утра — к вечеру корм оставался нетронутым. Звала её со двора — тишина. Спрашивала у соседок — никто не видел серую кошку с белым галстуком на груди.
— Может, кто подобрал, — сказала Лидия Михайловна из седьмой квартиры. — Красивая ведь.
Я кивнула, но знала — не подобрал никто. Зося просто исчезла.
Восемнадцать лет она жила с нами. Прибилась к подъезду худым котёнком, когда Анечка ещё в садик ходила. Дочка увидела — и всё, никого слушать не стала.
— Мама, она голодная! У неё рёбра торчат!
— У нас нет денег на кошку.
— А я из своих карманных куплю ей еду!
Анечке тогда было шесть. Карманных у неё было рублей тридцать. Но она стояла на своём так упрямо, что я сдалась.
Назвали Зосей — в честь бабушки Анечки. Та ворчала:
— Чего ж вы животину моим именем называете?
Но втайне гордилась. Специально приносила рыбью голову из магазина — для «тёзки».
Зося росла спокойной. Не дралась, не метила углы, не рвала шторы. Просто жила рядом. Спала на старом кресле у батареи. По утрам сидела у окна и следила за воробьями. Когда Анечка делала уроки — лежала на столе, прямо на тетрадях.
— Мама, она мне мешает!
— Так убери её.
— Но она тёплая…
И Анечка делала уроки, обводя кошку карандашом.
Когда дочка выросла и уехала учиться, Зося неделю ходила в её комнату. Мяукала у двери, царапала ручку. Потом перебралась к нам в спальню. Устроилась на подоконнике, на моей старой кофте.
— Теперь ты вместо дочки нам, — говорила я ей. — Одни остались.
Зося мурчала в ответ.
А последние месяцы она стала другой. Ела мало. Много спала. Иногда смотрела в одну точку — долго, не мигая. Ветеринар сказал:
— Возрастные изменения. Почки не очень. Но для восемнадцати лет она в неплохом состоянии.
Дал лекарства. Зося их не переносила — тошнило после каждой таблетки. Я перестала давать. Решила — пусть живёт как хочет.
Но то, что она пропала, — это было неожиданно.
— Может, почувствовала что-то, — предположил муж. — Говорят, они уходят перед смертью. Чтобы не расстраивать хозяев.
— Глупости, — отмахнулась я.
Но внутри понимала — он прав.
На пятый день я решила её поискать.
Обошла весь двор. Заглянула в подвал — там жили бездомные коты, может, к ним прибилась. Спустилась в подъезд, проверила все закутки. На чердак залезла — пыльно, жарко, следов кошки нет.
Вечером зашла к Антонине Ивановне на первом этаже — у неё окна во двор выходят, может, видела что.
— Серую твою? Видела позавчера. Шла к гаражам. Хромала немного.
Хромала. Значит, больна. Или травма какая.
Я пошла к гаражам. Ряды железных коробок, между ними узкие проходы. Пахло мазутом и ржавчиной. Зосю я не нашла. Но увидела, что в одном месте трава примята — будто кто-то лежал.
Оставила там немного корма. На всякий случай.
Проходила неделя за неделей. Я каждый день проверяла то место — корм исчезал. Значит, кто-то ел. Но была ли это Зося — неизвестно.
Аня звонила регулярно:
— Как дела? Как Зося?
Я не рассказывала правду. Говорила:
— Хорошо. Спит много, но это возраст.
Зачем расстраивать дочку? Она за тысячу километров, ничем не поможет.
— Передай ей от меня. Пусть не болеет.
— Передам.
А сама плакала после разговора.
Прошёл месяц. Я почти смирилась с тем, что Зоси больше нет. Убрала её миски. Постирала кофту с подоконника — там въелся кошачий запах, а теперь он только расстраивал.
Муж предложил завести котёнка:
— Дом без кошки — не дом.
— Рано ещё, — ответила я. — Дай привыкнуть.
И вот однажды вечером, когда я мыла посуду после ужина, в дверь поскребли.
Не постучали — именно поскребли. Тихо, осторожно.
Я открыла.
На пороге сидела Зося.
Худая так, что рёбра видны сквозь шерсть. Мордочка заострилась. Глаза ввалились. Но это была она. Моя Зося.
— Господи, — выдохнула я. — Ты где была?
Она мяукнула слабо и пошла в дом. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.
Я закрыла дверь и побежала на кухню — открыла банку консервов, налила воды. Зося подошла к миске, понюхала и отвернулась.
— Не хочешь есть?
Она посмотрела на меня. В глазах была такая усталость, что у меня сердце сжалось.
— Витя! — позвала я мужа. — Зося вернулась!
Он вышел из комнаты, увидел её и присвистнул:
— Надо же. А мы думали…
— Худая очень, — сказала я. — И не ест.
— Может, к ветеринару?
Я покачала головой. Зося устроилась на своём кресле у батареи. Свернулась клубком и закрыла глаза. Дышала часто, поверхностно.
Я села рядом, погладила её. Шерсть стала жёсткой, сухой. Под руками — только кожа да кости.
— Где ты была, моя хорошая? — шептала я. — Как же я волновалась.
Зося открыла глаза, посмотрела на меня и снова закрыла.
Всю ночь я просыпалась и проверяла — дышит ли она. Дышала. Тяжело, но дышала.
Утром она встала, попила немного воды. Еду опять не тронула. Пошла к окну, села на подоконник. Смотрела во двор.
Я позвонила Ане:
— Зося дома.
— Как хорошо! А где она была?
— Не знаю. Гуляла где-то. Но вернулась очень худая.
— Мам, а она… она ведь старенькая уже.
— Да, — сказала я. — Очень старенькая.
Мы обе понимали, о чём не говорим вслух.
День прошёл спокойно. Зося лежала у окна, иногда пила воду. К вечеру перебралась на диван — туда, где мы с мужем смотрели телевизор. Легла между нами.
Я гладила её, она тихо мурчала. Совсем тихо — будто сил не хватало.
— Соскучилась по нам? — спрашивала я.
Зося мурчала в ответ.
Ночью я проснулась от того, что она встала и пошла по квартире. Походила, попила воды, вернулась. Легла не на кресло, а ко мне на кровать. Прямо к ногам.
Раньше она так не делала. Спала всегда отдельно.
Утром она была слабее. Встала, попила и снова легла. На этот раз — прямо на пол, у моих ног.
— Зось, что ты там лежишь? Иди на кресло.
Она подняла голову, посмотрела на меня. И остался лежать.
К обеду дышать стала совсем тяжело. Я поняла — это конец.
Села рядом с ней на пол. Взяла на руки. Она была такая лёгкая — будто пустая.
— Зосенька, — шептала я. — Моя хорошая девочка.
Она открыла глаза. Посмотрела мне в лицо. Долго смотрела. Потом тихо мяукнула. Один раз.
И затихла.
Я сидела с ней на руках и плакала. Тихо, чтобы муж не слышал — он на работе был.
А потом вдруг поняла.
Она ведь вернулась. Могла умереть где угодно — в подвале, в гараже, в кустах. Но вернулась домой. К нам.
Чтобы попрощаться.
Витя пришёл с работы, увидел и всё понял без слов. Обнял меня.
— Где похороним? — спросил.
— В палисаднике. Под рябиной. Там она любила лежать летом.
Мы завернули Зосю в мою старую кофту — ту самую, на которой она спала. Выкопали ямку под рябиной. Положили туда.
Аня приехала через две недели. Мы вместе сидели у рябины.
— Она знала, — сказала дочка. — Знала, что умирает. И пришла домой.
— Да, — согласилась я. — Не захотела, чтобы мы думали, что она просто убежала. Пришла сказать «прощай».
— А я даже не успела с ней попрощаться, — тихо сказала Аня.
— Ты попрощалась. Каждый раз, когда звонила и передавала привет. Она слышала.
— Правда?
— Правда.
Теперь в доме тишина. Нет мягкого топота лап. Нет мурчания по вечерам. Не скребётся никто в дверь.
Но мне не грустно. Потому что Зося вернулась. В самый последний момент, еле живая — но вернулась.
Дала нам время сказать «прощай».
Недавно Витя опять заговорил о котёнке:
— Может, всё-таки заведём?
Я подумала и кивнула:
— Может, и заведём. Только не сейчас. Дай ещё немного времени.
Потому что Зосю никто не заменит. Она была особенной. Кошкой, которая помнила, что такое дом. И что такое — любовь.
А любовь не заканчивается со смертью. Она остаётся. В памяти, в сердце, в рябине под окном, которая каждую весну зацветает белыми цветами.
Как последнее «спасибо» за восемнадцать лет вместе.
Спасибо, что дочитали
Понравился рассказ? Поставьте лайк👍
Не понравился? Напишите в комментариях почему, это поможет мне расти.