В 1863 году в Петербурге вышла небольшая книжечка под названием «Последние дни жизни и кончина Александра Сергеевича Пушкина». Её написал подполковник А. Н. Аммосов со слов своего бывшего сослуживца Константина Карловича Данзаса — секунданта великого поэта.
Книга вызвала большие толки. Впервые почитатели Пушкина прочли подробный убедительный рассказ о трагедии на Чёрной речке. Да и кто другой мог столь правдиво поведать о поединке, оборвавшем жизнь гениального писателя в самом расцвете его могучих сил? Убийца поэта? Но Дантес, высланный за границу, лгал и изворачивался, представлял себя безвинным страдальцем. Честные люди не верили его оправданиям и презирали его. От Дантеса отвернулась даже дочь, горячая поклонница творчества Пушкина. Секундант Дантеса и его двоюродный брат, секретарь французского посольства виконт д’Аршиак, тоже был вынужден покинуть пределы России. Вскоре он погиб во время охоты. А других свидетелей дуэли не было.
Данзас, лицейский товарищ Пушкина, весь тот роковой день 27 января 1837 года провёл рядом с поэтом. Он вместе с д’Аршиаком составлял условия поединка. Он покупал выбранные Пушкиным пистолеты. Он готовил место, где сошлись противники. По его сигналу они подняли оружие. И на его шинель, обливаясь кровью, упал Пушкин…
Многое знал этот человек. Но он так и не собрался написать воспоминания, хотя конечно понимал, как дорого русскому народу любое достоверное свидетельство о великом поэте.
Данзас был арестован и предан военному суду за участие в дуэли, потом ещё два месяца находился под стражей в крепости.
Позднее его отправили на Кавказ, где шла затяжная кровопролитная война с горцами. Данзас командовал батальоном Тенгинского пехотного полка. Там судьба свела его с другим гением русской литературы — с поручиком Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.
Служба в Тенгинском полку тогда означала почти верную смерть. Только после одной из экспедиций — против воинственного племени убыхов — в строю осталось меньше половины солдат и офицеров. На это и рассчитывал Николай I, отправив ненавистного ему Лермонтова в Тенгинский полк. Видно, ту же участь уготовил царь и Данзасу, хотя Пушкин перед смертью просил помиловать своего товарища.
Однако фронтовое счастье улыбнулось Константину Карловичу. Он уцелел, несмотря на то, что постоянно участвовал в боях и отличался необыкновенной отвагой. «Подобной храбрости и хладнокровия, какими обладал Данзас, мне не случалось встречать в людях», — говорил участник тех событий.
В 1856 году Данзас вышел в отставку в чине генерала. Вот тут-то, казалось бы, и приняться за мемуары! Почему же они не появились? Может быть, дело не только в лени, ведь многие обвиняли Данзаса в том, что он не помешал дуэли, не уберёг поэта. «Кажется… если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашёл средство сохранить поэта-товарища, достояние России…» — писал из сибирской ссылки ближайший друг Пушкина декабрист Иван Иванович Пущин.
Раздавались и другие обвинения. Исследователь жизни и творчества Пушкина писатель Леонид Гроссман суммировал их так: «Непростительная беспечность Данзаса начала сказываться в полной мере с первого же момента мучительного и грозного ранения Пушкина: ни врача, ни кареты для спокойной доставки тяжело раненного, ни хотя бы бинта или тампона для первой помощи (такая забота входила в круг обязанностей секунданта)».
Возможно, друзья Пушкина и впрямь смогли бы действовать иначе на месте Данзаса. Но поэт потому и не обратился к ним, что не хотел помех. Он считал дуэль с Дантесом единственным для себя выходом. По свидетельствам современников, Пушкин искал или смерти, или расправы над всем великосветским обществом. «Чем кровавее, тем лучше», — говорил он об условиях дуэли. И Данзас, отважный, но прямолинейный человек, поддался душевному состоянию поэта, не пытался ни отговорить его, ни хотя бы смягчить условия поединка. А они не оставляли надежды на миролюбивый исход.
Но кто знает, сколько потом думал об этом Константин Карлович и казнил себя. Не потому ли и не взялся за перо, что не хотел открывать перед всеми своих переживаний, мук совести?
Так, наверное, и унёс бы с собой подробности трагедии на Чёрной речке старый боевой генерал, если бы не настойчивость его сослуживца подполковника Аммосова, имевшего склонность к литературным занятиям — он сотрудничал в популярном сатирическом журнале «Искра».
И. И. Панаев пишет в «Литературных воспоминаниях»: «Трагическая смерть Пушкина пробудила Петербург от апатии. Весь Петербург всполошился. В городе сделалось необыкновенное движение. На Мойке у Певческого моста (Пушкин жил тогда в первом этаже старинного дома княгини Волконской) не было ни прохода, ни проезда. Толпы народа и экипажи с утра до ночи осаждали дом; извозчиков нанимали, просто говоря: «к Пушкину», и извозчики везли прямо туда. Все классы петербургского народонаселения, даже люди безграмотные, считали как бы своим долгом поклониться телу поэта. Это было уже похоже на народную манифестацию, на очнувшееся вдруг общественное мнение. Университетская и литературная молодёжь решила нести гроб на руках до церкви; стихи Лермонтова на смерть поэта переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечитывались и выучивались наизусть всеми*.
Дирин был страшно поражён смертию Пушкина. Он первый уведомил меня о ней, потому что во всё время страданий Пушкина забегал справляться об его состоянии раз десять в день. Мы решили рано утром в день выноса тела явиться на квартиру поэта и присоединиться к тем, которые будут нести гроб.
Накануне вечером я сообщил об этом г. Краевскому.
— Ну что ж? доброе дело, — отвечал он отрывисто и сухо по своему обыкновению.
Знал ли он о том, что нашим желаниям не придётся осуществиться, или распоряжение о выносе сделано было ещё позже?
В 8 часов утра мы подъезжали к дому, где жил Пушкин. К удивлению нашему, около дома не было ни одного человека. Мы сошли с дрожек и вошли на двор. Подъезд был заперт. Дворник объявил нам, что уж тело в церкви. Мы отправились к церкви**.
Вся Конюшенная площадь была усыпана народом. В церковь пускали только по билетам, а у нас билетов не было… Квартальные так и сновали в толпе. Жандармы верхом окружали площадь… Мы с Дириным потолкались в толпе и печально отправились домой.
Недели через две после того, как тело по высочайшему повелению отвезено было А. И. Тургеневым в Святогорский Успенский монастырь (в 4 верстах от с. Михайловского), — г. Краевский объявил, что ему поручено разобрать книги и бумаги в кабинете Пушкина, что он пригласил к себе в помощники Сахарова и ещё кого-то, не помню.
— Не хотите ли вы помочь нам? — прибавил он.
Я, конечно, не отказался от такого предложения.
Нечего рассказывать, с каким ощущением я входил в кабинет Пушкина… Мы провозились целый вечер. Я, между прочим, нашёл под столом на полу записку Мегниса, бывшего в то время секретарём английского посольства в Петербурге. Пушкин просил его быть своим секундантом, и Мегнис в своей записке отказывал Пушкину в этой просьбе, замечая, что, по его положению, он не может вмешиваться в такого рода дела. Записку эту я передал г. Краевскому, который хотел отдать её Жуковскому. Мегнис был прав. Но с какой точки зрения Пушкин адресовался к нему? С такого рода просьбами относятся, кажется, обыкновенно только к самым близким людям.
Во время наших занятий на пороге дверей кабинета появился высокий седой лакей.
Он, вздыхая и покачивая головой, завёл с нами речь:
— Не думал я, чтобы мне, старику, пришлось отвозить тело Александра Сергеича! (Он сопровождал А. И. Тургенева.) — Я помню, как он родился, я на руках его нашивал…
И потом старик рассказал нам некоторые подробности о том, как они везли тело, в каком месте Святогорского кладбища погребено оно, и прочее»***
_________________
*Последствием стихотворения «Смерть поэта» была, как известно, ссылка Лермонтова на Кавказ.
**Во избежание демонстрации вынос тела Пушкина состоялся по предписанию властей ночью. Было изменено и место отпевания — сначала оно было назначено в церкви при Адмиралтействе, а затем тело тайком перевезли в Конюшенную церковь.
***Слуга Пушкина Никита Козлов мог рассказать Панаеву и Краевскому о том, что стало широко известно лишь через много десятилетий: что гроб сопровождали жандармы, что власти стремились как можно скорее избавиться от всё ещё казавшегося им опасным поэта и мчали его тело так быстро, что загнали лошадь, что были запрещены всякие встречи тела Пушкина и изъявления скорби по поводу его гибели.