Критик The New York Times Parul Sehgal рассказывает, что каждая эпоха создает свою собственную траекторию человеческой жизни. Наш период характеризуется ее непредсказуемостью:
"В наш век отвлекающих факторов искусство, похоже, отвечает тем же, сжимаясь и упрощая себя, чтобы до остатка охватить все наше увядшее внимания. Поп-песни стали на целую минуту короче, чем в 1990-х. Короче становятся телевизионные сезоны. Детские книги, которые в 1930-х г. растягивались в среднем на 190 страниц, сегодня заканчиваются на 60-ой. Только за последнее десятилетие бестселлеры для взрослых сократились примерно на 50 страниц, а романы кажутся все более динамичными и прямолинейными, содержащими все больше диалогов и менее требовательными к познанию, с меньшим количеством персонажей, с единой сюжетной линией и единой точкой зрения.
Среди такого стремления к минимализму, по крайней мере, одна форма противоречит тренду. Биография продолжает повторять волнующий профиль 19-го в., волоча за собой сноски и генеалогические древа, стремясь к 1000 страницам — толстая, великолепная и совершенно неумолимая перед лицом нашей снижающейся выносливости. Биография кажется вечно устойчивой и продолжает стабильно продаваться — предложения этого года включают свежие описания уже изношенных жизней Марка Твена, Поля Гогена и Гертруды Стайн, и даже биографию биографии: “Ellmann’s Joyce” Zachary Leader - рассказ о книге Ричарда Эллмана о жизни Джеймса Джойса 1959 г., долгое время считавшийся золотым стандартом жанра. По словам Гертруды Стайн, именно биография по-настоящему воплотила в жизнь стремление романа показать всю полноту жизни, и жанр остался верен своему навязчивому интересу к характеру и его формированию, лабиринту человеческих мотивов, всем тем извилистым путям, по которым опыт приводит к пониманию, понимание формирует психологию, а психология созревает в судьбу.
Но за флегматичным фасадом жанра "Биография" скрывается чувствительная, бурная история. Биографии меняются вместе с нами, по мере развития нашей концепции мотивов, по мере того, как те или иные теории личности входят в моду или исчезают. Биография предлагает моментальный снимок наших жизненных представлений о самости, о том, что мы желаем утверждать, и о том, что мы еще не готовы знать.
Что лежало в основе ярости Д.Г. Лоуренса? Его суровое воспитание? Его презрение к запретам? Этот маленький безбилетник - Mycobacterium tuberculosis? На протяжении многих лет биографы Лоуренса выдвигали доводы в пользу каждой из этих трех версий. Почему Сильвия Плат покончила с собой? Было ли это актом безысходности, мести или отчаянного поступка? Кажется, каждая эпоха нуждается в собственных биографиях и создает их — по имеющимся данным, только о Линкольне у нас есть 15 000 книг — и количество увеличивается не только по мере того, как становятся доступными новые архивные документы, но и по мере того, как становятся возможными определенные вопросы и подходы.
Возьмем случай Джеймса Болдуина. Наследники писателя яростно охраняли его переписку, запрещая биографам цитировать даже слово из нее. В 2017 г. архив был приобретен Центром исследований черной культуры имени Шомбурга - подразделение Нью-Йоркской публичной библиотеки - и большая часть его писем, а также редко просматриваемые заметки и рукописи были обнародованы. Со временем появились новые биографии, основанные на этом материале. Две из них будут опубликованы в этом году: “Baldwin: A Love Story” Nicholas Boggs и “James Baldwin: The Life Album” Magdalena J. Zaborowska. Обе книги сшивают историю его личной жизни, долгое время скрываемую за сносками, если не полностью опущенную. Обе книги запечатлевают Болдуина с неизвестных ранее ракурсов; ни одна из них не ставит перед собой цель дать окончательный портрет. «Я раскапываю те части вашей жизни, которые были скрыты некоторыми читателями, учеными, даже вашей семьей, — пишет Заборовска, обращаясь к Болдуину. - Я сосредотачиваю вашу эротическую и сексуальную любовь, вашу домашнюю жизнь и ваше авторство как формы творческого активизма».
Биография сегодняшнего дня отказывается запихивать своего субъекта в смирительную рубашку интерпретации, плавно соединяя все противоречия в единое «я». Вместо этого мы делаем акцент на хрупкости и условности идентичности, на исполнении, на мотиве, который является таинственным, и со множеством щупальцев. «Болдуин, казалось, состоял из тщательно созданных личностей, сотканных в броню», — пишет Заборовска. (Такой такт в этом «казалось»). Опытный биограф Гермиона Ли восхищается, как ее субъекты, такие как Том Стоппард, сохраняют свою частную жизнь, как они ускользают от нее. В “The Power of Adrienne Rich” (2020) Хилари Холладей размышляет о том, насколько Рич была неуловима для самой себя — «отсутствие полностью познаваемого «я» было ее самой глубокой раной и великим стимулом». В биографии Katherine Bucknell “Christopher Isherwood Inside Out” мы узнаем, что Ишервуд также был поглощен поиском «единственного я». Candy Darling, одна из звезд «Фабрики» Энди Уорхола, «всегда играла», как сообщает об этом Cynthia Carr в “Candy Darling: Dreamer, Icon, Superstar” (2024). «Я не знаю, какую роль играть, — написала она однажды в неотправленном незаконченном письме. - Я бы хотела жить с кем-то, с кем я могла бы...»
Недавние судьбы Сильвии Плат, Лорна Майклза, Джонни Карсона и Франца Фанона, среди прочих, увлекают различными перспективами и противоречивыми историями. «Восхваление Фанона как пророка исправляет его в сущности так же надежно, как и его расу, — пишет Adam Shatz в “The Rebel’s Clinic”. - Это говорит о нем как о человеке ответов, а не вопросов, запертому в проекте бытия, а не становления».
Как изобразить «становление»? Это тревожная забота о биографиях, попытка предоставить субъектам больше простора, признать, что их жизни и личности были такими же импровизированными, как и наши собственные, что их выбор был не предопределен, а сделан в своего рода невинности, в шаткой колыбели их собственного настоящего времени.
Биография всегда пытается приблизиться к тому, как самость понимает себя, вклиниться туда, где разворачивается наша реальная жизнь, — настаивая, иногда несовременно, на важности личности и выбора. Из сухих куч писем и записей она хочет извлечь реального человека, отправить его шагать по страницам. Вот Сэмюэл Пипс, воскресший посреди Великого лондонского пожара, вырывается из дома и закапывает свой драгоценный сыр пармезан на заднем дворе, чтобы сохранить его. Вот Болдуин, читающий в сумерках на кухне своей матери, с новорожденным на коленях.
«Воссоздавая прошлое, мы призываем ту же магию, которую делали наши предки, рассказываем истории о своих предках у костров под ночным небом, — писал биограф Майкл Холройд. - Необходимость делать это, держать смерть на своем месте, глубоко заложена в человеческой природе, и искусство биографии возникает из этой потребности». Если история заставляет нас разлетаться, как бильярдные шары, насмехаясь над понятиями свободы воли, то появляется биограф, чтобы сдуть с нас пыль, с одного за другим, и серьезно заинтересоваться нашими индивидуальными траекториями — стойко, упрямо зацикленными на человеческом.
Телеграм-канал "Интриги книги"