Хроники Хлорного моря. Глава 12
Мягкий шорох могучих кедров, что, уподобившись сказочным великанам, подпирали своими вершинами низкое небо, успокаивал, а то и убаюкивал. Сладкий запах горячей смолы, которая медленно стекала по шершавым стволам, принимая причудливые очертания, дарил наслаждение ноздрям, измученным зловонием, доносившимся с побережья днём.
Казалось, в такую ночь всё замедляется, успокаивается, или даже замирает. Застывает во времени подобно тому, как замирает неосторожный жук, решивший выбрать для ночлега ствол кедра, угодив в смолу.
Жук лишь немного подёргал усиками, будто сожалея о своём неосторожном решении. Он не пытался вырваться из смертельной ловушки, не стал тратить на это силы, будто зная исход. Вместо этого он вдохнул сладкий аромат и навсегда замер в величественной позе, с гордо поднятой вверх рогатой головой.
Сохан Сэтгелтей шагал медленно, едва переставляя ноги. Да ему и некуда было спешить. Это был его последний путь.
Разган, уважая старца, не смел его торопить. Лишь изредка, когда тот оступался, усмиритель Азы подхватывал немощного за локоть. Впрочем, старик немедля отдёргивал руку.
- Я сам. Это мой путь и моё бремя, - хрипел он, перешагивая через очередную сухую ветку. Шагая с особой осторожностью, он всматривался в чёрную пустоту ночи, будто ожидал там что-то увидать.
- Что с тобой стало? Я думал, что Валаах не станут забирать всю твою молодость, - тихо произнёс Разган. – Мне печально видеть тебя таким.
- А Валаах и не забирали мою молодость. Ну, не всю, - хрипло хихикнул старик. – Как только они созрели, они покинули моё тело, оставив мне достаточно. Я был чуть старше вас, учитель.
- Прости, - прошептал Разган. – Я давно уже потерял счёт времени. Мне казалось, что в последний раз мы виделись весны четыре назад?
- Три. На озере Мирике. А две весны назад я как раз и был чуть старше вас. Много ещё сил и времени, думал я.
- Так что случилось?
- Случился Таакх Кхасан. Мне довелось с ним встретиться. Да что там. Я усмирил его. Хоть и такой ценой.
- Ты столкнулся с карателем?
- И не просто с карателем. С древним карателем, что прятался в подземельях, наверное, тысячу лет, - старик выпрямил спину и гордо поднял голову.
- Но я не слышал о том, что Таакх Кхасан может забрать жизнь, оставив тело.
- А он и не забирает. И тела он не крадёт, вопреки всем учениям, - поперхнувшись, закашлялся старец.
Отдышавшись, он начал свой рассказ.
Путешествуя по соседней провинции, я подписался на заказ. У местных пропадали козы. Иногда и пастухи не возвращались. Я думал, что это происки кого-то из диких хищных Азы. Для их усмирения у меня всего было в достатке, а потому работа казалась мне простой.
Я бродил по округе высматривая следы и изнывал от духоты и солнцепёка. Я безумно обрадовался, когда невзначай оказался в тени. Прохладной, приятной. Но моё счастье длилось недолго. Это был Таакх Кхасан. Тень, что сама по себе, и никем не отбрасываемая. И я пересёк его грань, навсегда пропав из нашего мира.
Куда бы я не шёл, всюду была лишь эта тень. Сперва, будто отбрасываемая чем-то. Но чем дольше я бродил, тем гуще она становилась. Очень скоро она стала такой густой, что я не мог разглядеть пальцы на вытянутой руке.
Я слышал людей, звал их. Мне не помогли. Я слышал, как день сменялся ночью, а ночь днём. Слышал, как идут дожди осенью, как падают ледышки с неба зимой, как поют птицы весной, и как горят поля летом. Слышал, но не чувствовал. Я застрял в той тени.
Иногда я набредал на коз. Я ел их мясо и пил молоко. Я находил коренья и ягоды, птичьи гнёзда. Я всё это ел.
Мы считали, что каждый кто наступит на тень, никем не отбрасываемую, тот исчезнет. Но это не так. Все, кто наступал на тень, оставались в ней. Сами становились тенью для остальных. И я пробыл этой тенью долгих тридцать лет.
Я даже нашёл одного пастуха. Он был жив, но совсем тронулся умом. Какое-то время мы бродили вместе, а потом бедолага вскрыл себе горло заточенной костью.
Уже смирившись, я даже не пытался отыскать выход. Я просто бродил. Мне даже нравилось. Спокойно, безопасно, тихо. Все звуки доносились будто бы издали. Нет жары и холода. Только вот спать приходилось на земле или на скалах. Очень уж скучная местность там. Но однажды я нашёл поваленный кедр. Сухой, древний.
Я наломал веток и сложил костёр. Мне очень хотелось увидать что-то ещё, кроме бесконечного полумрака. И когда костёр разгорелся, я стал самым счастливым в мире.
Я грел руки до тех пор, пока ладони не начинали шипеть как кусок мяса на углях. Я ловил искры, вдыхал дым, жмурясь и пуская слёзы. Я танцевал вокруг костра, прыгал через него. Я даже зажарил кусок мяса. Впервые за много лет я поел жареной козлятины, а не сырой. И вдруг, я увидал её.
Тень, что я отбрасывал на камень в свете костра. Обычная тень, которую я не мог переступить. Она была продолжением меня. Но подойдя к камню, я коснулся её. Не знаю, зачем я это сделал. Но всё исчезло. Я просто стоял посреди поля, а на моё тело будто обрушилась тяжесть всего нашего мира.
Я с трудом добрался до деревни. Местные меня узнали по рисунку на халате, что почти стёрся. А уже потом я узнал, что прошло всего три дня. Для всего мира всего три дня. А для меня это были долгие тридцать лет.
Козы и люди пропадать перестали. Я прожил в деревне какое-то время, и ничего такого не случалось. А потом я услышал зов реки.
Так что, учитель, вы уж донесите мой опыт. А коль сами попадёте в тень, не мешкая разжигайте огонь. Жгите что есть. Лучше уж лишиться своей ноши и предстать перед людьми нагим, чем провести десятки лет в потёмках.
Сохан Сэтгелтей закончил свой рассказ и пристально вгляделся в ночной лес, что переливался всеми красками, какие только способен видеть человек.
С веток свисали длинные причудливые змеи, которые переплетались между собой в разноцветную паутину. По траве прыгали маленькие грибочки, что время от времени отгрызали шляпки друг у друга, а то и полностью поедали себе подобных. По сухой веточке важно шагали маленькие существа, своим видом больше напоминающие хлебные крошки, забытые кем-то после трапезы.
Бабочка с человеческим лицом вместо тела. А может быть это и было лицо с крыльями бабочки, вместо ушей. Собачья голова на птичьих ногах. Плавающие по воздуху рыбы, невообразимо долговязая лиса с прозрачной шкурой. Ночной лес просто кишел разнообразными Азы.
- Как их много. Никогда столько разных в одном месте не встречал, - прошептал Сохан Сэтгелтей.
- Они чувствуют реку и потому слетаются отовсюду, - ответил Разган.
- Мне очень жаль, - прошептал старик. – Я не смогу узнать про всех них больше. Слишком мало времени…
Осторожно ступая через лес, неожиданно для себя путники осознали, что земля под ногами светится и переливается. Да и не только земля. Всё вокруг было охвачено ярко жёлтым светом.
- Что это? Я такого раньше не видел, - изумлённо, будто боясь спугнуть видение, прошептал старик.
- Это и есть река, - ответил Разган.
- Это река? А я представлял её, ну… более мокрой. Похожей… на обычную реку.
- Река, что воззвала к тебе ̶ не простая река. Это река, что течёт сквозь пространство. Она живая. Древнейшее существо, что пронизывает весь мир. Кто-то называет её великой тьмой, кто-то всесильным светом. Перейти реку – это не значит оказаться на том берегу, в необычном месте, где заканчивают свой путь усмирители Азы. Усмиритель растворяется в этой реке, когда приходит его время. Только так можно избежать непоправимого, - Разган остановился и опустил на землю свой ящик.
- Я не понимаю, - удивился Сохан Сэтгелтей. – Я же должен перейти через реку, дабы сохранить свою суть и разум, покинув мир живых…
- Нет, - сухо прервал Разган. – Усмиритель Азы несёт на себе большой груз, что не позволяет ему просто так покинуть этот мир. В конце нашей жизни нас призывает река, но не для того, чтоб отправить нас в иной мир. Она нас растворяет в себе, питаясь скопившимися в нас частицами Азы. А рассказы про иной мир – это всё успокаивающие сказки для молодых и горячих усмирителей.
- Но я не хочу просто так пропадать. У меня есть воспоминания, надежды, сожаления, в конце концов. Куда это всё денется?
- Всё это пропадёт. И память, и надежды, и сожаления. И хорошо. Иначе, наши сожаления, наши мечты, наши воспоминания останутся заперты в наших мёртвых телах, что пропитаны силами Азы. И тогда мы сами можем стать Азы. Или, как говорит мой друг, загниём и обратимся гнилой силой. Смешно звучит, но близко к тому, что с нами происходит.
- Знал бы я, - прошептал Сохан Сэтгелтей. – Знал бы я, что это так происходит, я бы не пошёл к реке. Я думал, она нечто иное. Зачем эта ложь?
- Иначе ни как. Многие усмирители заканчивают свой путь быстрее, чем смогут понять все сложности и осознать всю опасность, - Разган снял свой халат и аккуратно сложил его поверх ящика. – Знание правды извратит всё представление об Азы, вытащит наружу всё самое плохое, убив в человеке трезвость разума.
- Если бы я не пошёл к реке? Она взывала ко мне уже давно, но я не мог найти провожатого…
- Река взывает долго, может даже годами. Но однажды зов её становится столь неумолимым, что сводит с ума. Были те, кто пытался отказаться. Теперь они Азы. И, поверь, с этими Азы лучше не встречаться. Один из них убил мою мать и преследует меня уже очень давно.
- Да лучше стать Азы и сохранить себя, чем так, бесследно пропасть, раствориться… Я тут не останусь, - из слабого и уставшего старика Сохан Сэтгелтей превратился в натянутого, как струну истукана. В его глазах читалась паника, нижняя челюсть тряслась, а ладони намертво сжались в кулаки. – У меня ещё есть время, и я хочу его прожить для себя. А потом я стану Азы.
- Вот потому молодые усмирители и уверены, что им нужен провожатый, дабы добраться до другого берега, - тихо прошептал Разган.
- Да плевать мне на эту твою ложь. Я не хочу просто так пропадать. За все мои мучения я разве достоин этого? Я мечтал о славе, о приключениях. А что я получил взамен? Я потерял добрый десяток лет своей жизни почти сразу, как стал усмирителем. А теперь у меня тело дряхлого старика, хотя мне нет и сорока. И теперь ты говоришь, что награда мне, ой, какую честь быть сожранным этой рекой. Прочь с дороги!
Старик, разогнав ладонью плавающих вокруг светящихся змеек, ринулся прочь. Его лицо исказилось злобой и обидой. Он был похож на обиженного ребёнка, которому вместо вкусного лакомства достался горький корешок. Он всем своим видом пытался показать, насколько его задела это отвратительная ложь старых усмирителей, что только и твердили про чудесную реку, перейдя которую окажешься в прекрасном мире.
Просто со злости или в попытке показать остроту своих намерений, Сохан Сэтгелтей прошёл мимо Разгана так близко, насколько сумел. Он толкнул его своим немощным локтем так сильно, как сумел.
- Отпусти, - закричал Сохан Сэтгелтей на Разгана, когда тот схватил его за руку и попытался остановить. Старик резко обернулся, хотел ударить бывшего учителя, но замер.
Тёмно‒багровое пятно медленно расползалось по халату вокруг маленького лезвия, что вошло чуть ниже груди, обжигая, будто укус морской осы.
- Так вот зачем нужны провожатые, - прохрипел опускающийся на землю старик. – Чтоб мы не могли… Чтоб мы…
- Чтоб молодые усмирители, к которым воззвала река, не смогли уйти. Страх ‒ это не постыдно. Это естественно для человека. Желание жить ‒ это естественно для человека. И это естество захватывает нас на пороге.
- Вы хуже тех Азы, что убивают людей, - захлёбываясь кровью прохрипел Сохан Сэтгелтей.
- Должны быть такие чудовища. Иначе миру настанет конец. Надеюсь, однажды кто-то поможет перейти реку и мне, - прошептал Разган, закрыв ладонью глаза уже мёртвого старика.
Свет вокруг струился плавными волнами. Подобно маленьким, тонким ручкам, некоторые из этих волн потянулись к мёртвому телу Сохана Сэтгелтей, и принялись нежно отщипывать от него кусочки. Будто маленькие дети отщипывали от свежего хлеба.
Не было крови, запаха плоти или даже звука. Каждый кусочек был чем-то бесформенным, бестелесным, состоящим из того же света. Каждый кусочек просто растворялся в реке.
Продолжалось это недолго. Всё тело Сохана Сэтгелтей, вместе с его одеждой, его воспоминаниями, местами и сожалениями, стало частью реки.
Солнце уже было высоко, когда Разган вышел на большую каменную дорогу. Древняя, местами разрушенная, с торчащими железными прутьями, она приветствовала путника вихрями пыли. Оглядевшись, усмиритель Азы немного удивился, увидав сгорбившуюся фигуру человека, что сидела на земле. Полностью покрытая густым белым мхом, что врастал в камень вокруг. Лишь свёрнутая петлёй цепь на поясе человека пришлась мху не по вкусу. Она будто была ему противна.
- Да это как получилось то? Успел же, - пробурчал себе под нос Разган и, поставив свой ящик, вынул из него маленькую бутылочку.
Выдернув пробку, мастер без сожаления вылил содержимое на голову замшелого человека. Белый мох будто ожил. Густая, мягкая поросль зашевелилась, изменила цвет, став зелёной, затем пожелтела и просто осыпалась. Ведагор открыл глаза.
- Там целая деревня. Надо их спасать от этой заразы, - встрепенулся сечник.
- Да успокойся ты, - приложив силу, усадил Ведагора на место усмиритель. – Ты только очнулся, отдышись.
- Да там эта плесень людей жрёт…
- Да не жрёт она. Заразу забирает. Шахты там были?
- Да знаю я, чего там было? Тварь там белоглазая сидела. Башку её снёс. А там плесень эта.
- Это не плесень. Этот мох не часто встречается, но он известен. Если в горах на камни набредёшь, что кожу обжигают, заставляют волосы выпадать и кровью блевать, так он единственное спасение.
- Там целая деревня таких, плесневелых. Старики, дети, бабы даже, - не унимался Ведагор.
- Ничего страшного. К следующей осени, или через осень, мох в себя впитает проклятье злого камня и распадётся. Все проснутся, будто ночь проспали, - пояснил Разган.
- Точно?
- Да точно.
- А старик тот как? Добрался куда хотел?
- Да, - грустно вздохнув, ответил Разган. - Добрался.
- Ну, а ты чего? Чего такой хмурый? За старика кручинишься? - медленно встав и принявшись разминаться, подметил Ведагор. – Это ты брось. Будешь сожалеть много, загниёт в тебе сила гнилая и всё. Вялым тебе по губам, а не объятия Кондратия, когда время придёт. Всё, что происходит, то происходит. Грустное, весёлое, страшное. Я вон, по ноге своей скучаю. Но, не печалюсь. Её потерял, зато ума поднабрался.
Ведагор что-то рассказывал про свою ногу, про то, как обезглавил чудовище в деревне. Рассказывал о том, как подружился с местным. Тот, конечно, перепуганный был, но мужик всё-таки хороший. Даже поболтали знатно.
Разган же, не слушая своего спутника, делал записи в книжицу. Под пометкой «важно» он указал, что у усмирителя Азы при себе всегда должно быть то, что способно ярко гореть и позволять отбросить тень.