— Оль, а где моя синяя рубашка, которую ты мне гладила? — донёсся из коридора голос Андрея. Как раз в тот момент, когда Ольга, склонившись, ставила миску для Мурки — той самой балконной кошки, подобранной на сырую осеннюю улицу.
— Посмотри в шкафу, на второй полке, слева, — откликнулась она спокойно, придерживая миску: Мурка была кошкой с характером — могла и стол перевернуть, если уж решила, что голодна.
— Нет тут ничего, — буркнул Андрей, и в голосе его уже завелась та самая нотка, которую она знала наизусть. Нотка раздражения, с которой он искал ключи, носки и смысл жизни, особенно в понедельник утром.
— Андрей, ну глянь нормально. Я же не развешиваю твои вещи по люстрам, — сказала она, вытерла ладони о край халата и пошла в спальню.
Вот она, рубашка. Четвёртая слева, синяя как синева в старом альбоме. Поглаженная, пахнущая кондиционером. Такая торжественная, будто сама просилась на плечи — «Надень меня, и пусть весь мир подождёт».
— Вот же она, — сказала Ольга, ткнув пальцем в полку.
А он стоял босиком, слегка сутулясь, с выражением такого внутреннего мученичества, что хоть на иконку пиши.
— А, ну да. А чё ты сразу злая-то такая? Я ж просто спросил.
— Ты спросил так, как будто я её в морозилку спрятала.
И вот тут бы им закончить разговор — в духе супружеской хроники, с шуткой. Но судьба, как всегда, решила иначе.
В дверях возникла Нина Петровна. Без фанфар, но с выражением лица, с которым обычно подают последнюю карту в покере.
— Олечка, а у вас фен не завалялся? А то я свой у подруги забыла, — произнесла свекровь, тоненько, с медом в голосе и лезвием под языком. Жила у них уже шестую неделю, но по-прежнему делала вид, будто вот-вот уйдёт. Как комар — вроде и маленький, а спать мешает.
— Мы не пользуемся феном, Нина Петровна. Полотенцем, по-старинке, — ответила Ольга, даже не пытаясь изобразить приветливость.
— Ааа… ну да. Вы ж молодёжь, у вас всё натуральное. Ну ничего, я тогда завтра Андрюшеньку попрошу заехать. Мы же в салон едем. Правда, сынок?
— Мама, мне с утра встреча. Может, в выходные?
— В выходные у Галины Николаевны юбилей. Такие люди будут... — она повернулась к Ольге, вежливо и жестоко, — тебя не пригласили, конечно. Вы же не знакомы.
Висело это молчание, как забытая в холодильнике селёдка. Все знают, что она там, но никто не открывает дверцу.
Ольга подняла бровь:
— Я, кстати, думала, вы у Галины Николаевны и остановитесь на пару дней.
— Что ты, доченька! Я же как гостья у вас. Долго — неприлично. — Лицо свекрови было светлым, как икона. Только вместо нимба — бигуди.
И вот тут, в тёплом уюте чужой косметики, чужих шлёпанцев и чужих замечаний, Ольга снова ощутила себя лишней в собственной квартире.
— Мама, ну поживёт ещё немного. Не переживай, — Андрей тронул её за плечо, почти как врач: «не волнуйтесь, всё под контролем».
— Ты же сама говорила, что тебе одной скучно.
Она смотрела на него внимательно. Как будто увидела вдруг чужого человека в своём доме.
— Скучать — это одно. А быть под присмотром, как кошка на привязи, — совсем другое. Я, между прочим, тоже в этой квартире живу. И квартира — от моих родителей.
— Оль, ну что ты начинаешь? Мы же семья.
— Семья — это когда с уважением. А не когда в ванной чужие чулки сохнут и котлеты чужие на плите.
И она пошла на кухню. Даже не хлопнув дверью. Просто ушла. Потому что знала — если останется, скажет такое, что потом не отмоешься.
На кухне чайник бурлил, а за окном Мурка дремала на подушке. Умная, как все уличные. К чужому не лезла.
Через полчаса, когда накал немного спал, Нина Петровна уже инспектировала ванную:
— Олечка, а ты не думала поменять плитку? Ну мрачная же. Сейчас такие красивые коллекции! Белый глянец, голубой орнамент... Прямо смотришь — и жить хочется.
— Не думала, — коротко сказала Ольга.
— Просто у тебя всё в тёмных тонах. А Андрей у нас — человек солнечный. Его цвет — не этот... бородатый.
— Бордовый, — машинально поправила она.
— Вот-вот. Как диагноз звучит.
Андрей хмыкнул. Он у неё всегда на двух табуретках сидел: и маму не обидеть, и с женой не поругаться. Только стулья под ним шатались, а он всё сидел, как школьник на линейке.
Позже, уже в спальне, Ольга попробовала сказать вслух то, что давно копилось.
— Андрей, может, мама домой поедет? Ну правда. Она кастрюли свои ставит, фен ищет, котлеты критикует. Я дома как в гостях. Это нормально?
— Оль, ну ты опять... Мама просто поживёт немного. Ей одной тяжело. Папы-то давно нет...
— А мне не тяжело? Мне легко, когда я в своей квартире боюсь ступить босиком? Или когда тапки ставлю у кровати, как на съёмной?
Он вздохнул, отвернулся. А потом произнёс:
— Ну ты ж у меня добрая. Потерпи немного.
И это было не просто обидно. Это было как осколок в душе. Небольшой, но сидит — и не вынешь.
Ольга легла спиной к нему. Спать не хотелось. Только одна мысль крутилась:
Похоже, «терпи» — это не совет. Это приговор.
А утром она проснулась от запаха. Что-то жареное, с порошком и духами — знакомыми до головной боли. «Красная Москва» впитывалась в стены, как тоска — в тихие дома.
На кухне гремела посуда. Нина Петровна готовила завтрак. Только для Андрея.
— Доброе утро, — буркнула Ольга, босая, в футболке.
— Уже почти полдень, Олечка. Женщине твоего возраста неприлично валяться. Я вот успела и постирать, и в магазин сбегать. Купила Андрею те сосиски, что он любит. А твои эти... с буквами на упаковке — даже собакам не предложишь.
— Он сам их покупает. В “Пятёрочке”, — сказала Ольга.
— Ну да. А ест-то кто? Мужик голодный — он и макароны без соли слопает. Ему, бедному, просто выбора не оставляют.
Ольга наливала себе чай. Медленно, не глядя.
В чашке поднимался пар. А в ней — вопрос, который всё никак не выдыхался:
Сколько ещё терпеть — чтобы не стать тенью в собственной жизни?
Ольга сидела на краешке стула, как будто и не садилась, а прикоснулась к нему по недоразумению. В чашке дымился кофе. Она не пила — держала как щит. Дом был наполнен тишиной, натянутой, как нитка, которая вот-вот порвётся.
Из кухни донёсся голос, сочный, с хрипотцой, как у театральной актрисы на пенсии:
— Андрюша, тебе как — с горчичкой или кетчупом?
Он что-то листал в телефоне, не поднимая головы:
— С горчицей.
— Ну конечно, — довольно пропела Нина Петровна. — Мужчина должен мясо есть, а не вот это вот всё: “ПП”, “зож”… Курица, брокколи… Смех один.
Ольга медленно поставила чашку. Даже не чашку — якорь, который держал её в этой комнате, в этом браке, в этой игре, где правила всё время менялись.
— А мужчина, по-твоему, не должен жену уважать? — спросила она глухо. — Или ты уже не считаешь меня семьёй?
— Оль, ну не начинай. Мы просто завтракаем. Что ты опять... Всё же нормально.
— Да? Для кого как, — сказала она и встала. — Приятного аппетита.
Сцена закончилась. Актрисы не поклонились. В зале было пусто.
Вечером они вернулись втроём. Нет, не просто так. Свекровь настояла:
— Возьми Олечку с собой. Пусть развеется. Невестка не игрушка, ей тоже воздух нужен. —
Воздух, между прочим, был в избытке — особенно между ними.
Рынок, краска для волос и какие-то особенные маринованные грибы для некой Гали. Ольга шла сзади, тащила сумку. Впереди — Нина Петровна, вся в белом, с сеточкой на голове, в руке зонт, на всякий случай. Между ними — Андрей, с пакетом и лицом, которое лучше смотрелось бы в регистратуре поликлиники.
Когда дверь закрылась, Ольга услышала голос:
— Хорошо, что я с вами живу. А то бы Андрюшенька весь на нервах был. Женщина должна уступать. Умная — всегда уступает.
Сказано было не ей. Но громко. Чтобы уж точно услышала.
— А кто вас просил сюда насовсем? — сказала Ольга медленно. — У вас же есть квартира. Светлая, красивая. В ней нет меня. Почему вы не живёте там?
— Олечка, ты что такое говоришь? — округлила глаза Нина Петровна. — Мне Андрюша сам предложил! Да, сынок?
Андрей вздохнул. Глубоко. Словно знал, чем всё кончится.
— Да. Я предложил. Мама говорила, что ей тяжело одной, страшно спать…
— Я не жаловалась! — заорала свекровь, срываясь в свою любимую партию мученицы. — Я просто рассказывала, как тоскую по мужу! Это не повод — гнать меня прочь!
— Да никто тебя не гонит… — пробурчал Андрей, бросив взгляд на Ольгу. — Ты, Оль, ну совсем уже…
Она подошла ближе. Больше она не отступала.
— Подожди. Скажи прямо: ты на чьей стороне? Я — твоя жена. Мы семья. Или ты живёшь по принципу “мама сказала”?
— Ты всё усложняешь, — пожал он плечами. — Мама — не проблема. Проблема в твоей реакции.
И тут, как говорится, перегорел предохранитель.
— Проблема в том, что у меня нет ни мужа, ни дома. Потому что в моей квартире хозяйничает женщина, которая презирает меня. А ты молчишь. Потому что тебе удобно. Ты — не муж, Андрей. Ты — табурет. Мебель. Молчаливая, мягкая. На ней сидят, а она — терпит.
Нина Петровна зашипела:
— Андрей! Ты слышишь?! Она тебя оскорбляет!
— Я называю вещи своими именами. А вы — манипулятор. Вы живёте у нас, как в санатории. Только вот этот санаторий на моих нервах построен.
— Всё! Мы уходим! Немедленно! С истеричкой жить невозможно! Пошли, Андрюша, домой!
— Он не может, — сказала Ольга. — Потому что это — мой дом. Подарок родителей. И вы здесь — гости. Временно. До первой бури.
Тишина нависла — такая, что можно было услышать, как часы в коридоре идут по чужой жизни.
— То есть… — начал было Андрей, но замолчал.
— То есть — решай, — сказала она. — Мама или жена. Но больше я не буду сидеть у себя в спальне, пока по моему дому маршируют в чужих тапках.
Он молчал. Точно так же, как всегда. Молчаливо и удобно.
Нина Петровна развернулась:
— Хорошо. Мы уходим. Но ты ещё пожалеешь, девочка.
— Возможно, — сказала Ольга. — Но в своей тишине.
И они ушли. С чемоданом. С пакетом из «Магнита». С сосисками.
Ольга закрыла дверь. Потом села на пол. И заплакала. Не громко. Так плачут те, кто слишком долго держался.
Утром зазвонил телефон. Было тихо. Никаких скрипов, бульков и «Олечка, у тебя тут снова полотенце мокрое». Только собственное дыхание.
— Да?..
— Ну что, дочка? Как ты там? — голос отца. Павел Сергеевич. Подполковник в отставке. С лицом из советской открытки: усат, серьёзен, неумолим. — Голос у тебя, как будто по минному полю прошлась. Всё живы?
Она села. Молча. Ровно. Как солдат.
— Пап… Приезжай, пожалуйста.
— Через два часа буду.
Павел Сергеевич вошёл в квартиру, как в штаб. Без крика. Только взглядом провёл ревизию. Потом обнял дочь — крепко, будто бронёй накрыл. Без слов.
— Слушай сюда. Это твой дом. И ты тут больше никому ничего не доказываешь. Поняла?
Она кивнула. Он пошёл ставить чайник. Как будто был тут всегда.
Через полтора часа — звонок.
На пороге стояла Нина Петровна. В пальто, на каблуках, с выражением лица «я снова хозяйка». Рядом — Андрей. Растерянный. Слишком поздно сообразивший, что поезд ушёл.
— Здравствуйте, Павел Сергеевич, — пискнул он.
— Это вы зря, — ответил отец. — Я вас не звал. И, по правде говоря, видеть не хочу.
— Это наша семья! — воскликнула Нина Петровна. — Мы имеем право на примирение! Андрюша, скажи что-нибудь!
— Пап, — начал Андрей. — Можно с Олей… поговорить? Наедине?..
— Нет, — сказала Ольга. — Хватит “наедине”. Наедине вы — добрые, потом — снова грязь. Я не ковёр. И не молчаливая дура, которая всё стерпит.
— Ты рушишь семью, — прошептала свекровь. — Просто из вредности.
— А вы кто в этой семье? — поднял бровь отец. — Жена? Или замуж за сына вышли?
— Как вы смеете!..
— Очень просто. Я — отец. Моей дочери. Которую вы здесь строили, как курсантку. Всё, хватит. Собирайтесь. Пока по-хорошему.
— Это неправда! — завизжала она.
— Правда. Наблюдением подтверждена. Вещи — в руки. Дверь — вон там. Или мне к юристу обратиться?
Нина Петровна рванулась к сыну:
— Ты же не дашь меня выгнать?! Я же ради тебя всё!
Андрей стоял. Как шкаф. Только без дверцы.
Отец хмыкнул:
— Понятно. У нас тут не муж, а мебель. Дочка, собери ему пакет.
Ольга пошла. Молча. Всё было внутри уже пережито. Когда вернулась — Андрей стоял, как тень.
— Прости…
— Не за что. Ты выбрал удобство. А я выбираю свободу.
Дверь захлопнулась.
Отец налил себе чай:
— Ну вот. Теперь у тебя одна комната. Две свободные тапочки. И целая жизнь. Только не впускай обратно.
Ольга засмеялась. Сквозь слёзы. Потому что это был конец. И начало.
Прошёл месяц. Она съездила к родителям. Начала бегать. Спать стала лучше. Иногда ещё вздрагивала от звонка в дверь — но это проходило.
Она взяла кота. Из приюта. Рыжего. Сломанной лапой. Назвала — Командир.
Теперь у неё снова была своя жизнь. И больше она за неё не извинялась.
Конец.