— Что ты там делаешь? — Галина остановилась у калитки, сжимая в руке пакет с продуктами. — С утра что-то пилишь и стучишь.
— Скамейку чиню, — не поднимая головы, ответил Михаил. — Совсем развалилась. Одна ножка отвалилась, спинка шатается.
— Да выбрось ты её наконец! — Галина толкнула калитку плечом. — Сорок лет стоит, вся прогнила. Купим новую пластиковую — и забудем.
Михаил разогнулся, вытирая руки о старые брюки. Крупные стружки прилипли к его седой бороде.
— Эта ещё послужит. Дуб — он крепкий. Просто рассохся от времени.
— Упрямый, — Галина покачала головой, проходя мимо. — Как всегда.
Она скрылась в доме, а Михаил остался один со своей скамейкой. Массивная, выструганная из цельного дуба, она стояла под старой липой уже не одно десятилетие. Михаил помнил, как делал её своими руками ещё в молодости — для жены, которая любила посидеть в саду с книжкой.
— Ну что, старушка, — пробормотал он, проводя рукой по потрескавшейся спинке. — Доживём до лучших времён?
В доме что-то грохнуло. Галина ругалась на кухне, видимо, уронила что-то тяжёлое. Михаил вздохнул и взялся за рубанок.
Работал он не торопясь, тщательно выравнивая каждую доску. Солнце клонилось к закату, когда из-за забора показалась голова соседки — тёти Клавы.
— Мишаня, а Мишаня! — окликнула она. — Что мастеришь?
— Скамейку привожу в порядок, — он поднял руку в знак приветствия.
— Ой, а помню эту скамеечку! — тётя Клава опёрлась на забор. — Ещё в семьдесят восьмом году делал. Галочка твоя на ней всё время сидела, читала что-то. Особенно по вечерам, когда ты с работы приходил.
— Да, любила книжки, — кивнул Михаил.
— А помню, как она переживала тогда, — продолжала соседка. — Всё на этой скамейке сидела и вздыхала. Я её спрашивала — что дело? А она только головой качает, мол, не твоё дело.
— Переживала? — Михаил отложил рубанок. — О чём?
— Да кто ж знает, — тётя Клава пожала плечами. — Молодые были, красивые. Артёмка маленький. Может, о чём-то женском думала. Только я тогда заметила — какие-то письма стала получать. В голубых конвертах.
— Письма?
— Угу. Почтальон приносил, а она их прятала быстренько. Думала, никто не видит. А потом вдруг всё прекратилось. И сидеть на скамейке перестала.
Михаил кивнул, но что-то кольнуло в груди. Никаких писем жена ему не показывала.
— Ну, мне пора, — тётя Клава помахала рукой. — Удачи с ремонтом!
Михаил остался один. Липа шуршала листьями, где-то мяукала кошка. А в голове крутилась одна мысль: какие письма? От кого?
За ужином он решил осторожно выяснить.
— Галь, а помнишь семьдесят восьмой год? Когда Артёмка маленький был?
Галина напряглась, чуть не уронив вилку.
— А что такое? — спросила она, не поднимая глаз от тарелки.
— Да так, вспомнил. Соседка говорила, что ты тогда много на скамейке сидела. Читала что-то.
— Книжки читала, — быстро ответила Галина. — Библиотечные.
— А письма какие-то получала?
Галина замерла. Её лицо побледнело.
— Какие письма? — голос дрогнул.
— В голубых конвертах. Клавдия Петровна видела.
Повисла тишина. Галина отложила вилку и закрыла глаза.
— Боже мой, — прошептала она. — Столько лет прошло...
— От кого письма, Галя?
Она подняла на него глаза, полные слёз.
— От Володи. Он... он был моим одноклассником. Мы встретились случайно на автобусной остановке. Он узнал, что я замужем, что у меня ребёнок. А сам... сам всё ещё был холост.
Михаил почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— И что дальше?
— Он стал писать, — Галина вытерла слёзы рукавом. — Каждую неделю. Рассказывал о своей жизни, вспоминал школу. А я... я ждала этих писем. Сидела на скамейке и перечитывала их снова и снова.
— Ты его любила?
— Да, — прошептала она. — В школе. Очень сильно. Но он уехал после выпуска, а я осталась. Встретила тебя, вышла замуж. Думала, забыла. А когда он вернулся...
— Вы встречались?
— Нет! — Галина резко подняла голову. — Никогда! Только письма. Я никогда тебе не изменяла, Миша. Только... только мечтала иногда. Сидя на той скамейке.
Михаил откинулся на спинку стула. Сорок семь лет назад его жена переписывалась с другим мужчиной. Любила его и скрывала это.
— Что с письмами стало?
— Я их сожгла, — Галина всхлипнула. — Когда понял, что это неправильно. Что я предаю тебя, даже если мы не встречались. Написала ему последнее письмо — что я замужняя женщина, мать, и это должно прекратиться.
— И он согласился?
— Да. Больше не писал. А через год я узнала, что он женился.
Михаил встал из-за стола и подошёл к окну. В саду, под липой, стояла его скамейка — недоделанная, облупившаяся, требующая ремонта.
— Значит, ты на ней сидела и думала о нём, — сказал он, не оборачиваясь.
— Да, — еле слышно ответила Галина. — Прости меня, Миша. Я была молодой, глупой. Но я выбрала тебя. Выбрала нашу семью.
Михаил молчал долго. Потом повернулся к жене.
— А сейчас? Сейчас ты о нём думаешь?
— Нет, — Галина покачала головой. — Уже много лет нет. Это было как... как детская болезнь. Переболела и забыла.
— Но память осталась.
— Осталась, — она кивнула. — Поэтому я и не хотела, чтобы ты чинил скамейку. Она напоминает мне о том времени. О том, какой я была... неправильной.
Михаил вернулся к столу и сел напротив жены.
— Знаешь, что забавно? — сказал он. — Я эту скамейку делал для тебя. Хотел, чтобы тебе было удобно в саду. А ты на ней сидела и мечтала о другом.
— Миша...
— Но ты же осталась, — перебил он. — Выбрала меня. Письма сожгла.
— Да.
— Значит, скамейка своё дело сделала, — Михаил неожиданно улыбнулся. — Помогла тебе понять, что твоё место здесь. Со мной.
Галина посмотрела на него удивлённо.
— Ты... не сердишься?
— Сержусь, — честно ответил он. — Но не на тебя. На себя. Сорок семь лет не замечал, что жена страдает. Не видел, что ей чего-то не хватает.
— Мне ничего не хватало, — Галина протянула руку через стол. — Просто... иногда хочется помечтать о том, что было или могло бы быть.
Михаил взял её руку в свою.
— Тогда я доделаю скамейку, — сказал он. — Но уже не для мечтаний о прошлом. А для того, чтобы мы могли на ней сидеть вместе. И думать о будущем.
— У нас ещё есть будущее? — тихо спросила Галина.
— Конечно, — Михаил крепче сжал её руку. — Внуки подрастают, правнуки, может, появятся. Кому-то же должно эту скамейку по наследству оставить.
На следующий день Михаил снова взялся за работу. Теперь он шлифовал скамейку особенно тщательно, представляя, как они будут сидеть на ней вместе — два старых человека, которые прошли через многое и остались друг с другом.
Галина принесла ему чай и села рядом на табуретку.
— А помнишь, — сказала она, — как Артёмка маленький на этой скамейке играл? Делал вид, что это корабль.
— Помню, — улыбнулся Михаил. — А ты его всё время одёргивала — мол, сломает.
— Боялась, что он упадёт, — Галина вздохнула. — Всегда всего боялась. И потеряйть тебя боялась. Поэтому и молчала о письмах.
— А надо было сказать, — Михаил отложил наждачную бумагу. — Мы бы тогда всё обсудили. Может, я бы понял, чего тебе не хватает.
— Чего мне не хватало? — переспросила Галина.
— Романтики, наверное, — он пожал плечами. — Красивых слов, стихов. Я ведь всегда был практичный. Дом, работа, семья. А про чувства говорить не умел.
Галина встала и обняла его за плечи.
— Ты строил для меня скамейку, — сказала она. — Это тоже были слова о любви. Просто я тогда не поняла.
К вечеру скамейка была готова. Михаил покрыл её лаком и отошёл полюбоваться результатом. Как новая — прочная, красивая, блестящая.
— Ну как? — спросил он у жены.
— Красота, — Галина осторожно провела рукой по гладкой поверхности. — Жалко садиться — испачкаю.
— Завтра высохнет окончательно, — Михаил убрал инструменты в сарай. — И будем на ней чай пить. Каждый вечер.
— Каждый вечер, — согласилась Галина. — И никаких больше тайн.
— Никаких, — кивнул Михаил.
Они пошли в дом, оставив за спиной обновлённую скамейку под липой. Ту самую, которая когда-то хранила тайну, а теперь станет местом их совместного отдыха — двух людей, которые научились прощать и доверять друг другу заново.
