Второй день начался с напряжения в затылке. Тимур проснулся раньше будильника, сел на кровати, подогнув ноги, и долго смотрел в пол. Пальцы сжимались и разжимались сами по себе. Тело репетировало ответы, которых еще не было.
Душ. Завтрак. Дорога. Все действия автоматические, будто прошивка в импланте. Мысли кружились вокруг одного: сегодня придется заговорить.
Аудитория встретила его гулом голосов. Стажеры расселись свободно - кто-то жался к стенам, кто-то занял центр. Бейджи наконец стали читабельными. Пятнадцать человек. Пятнадцать синих полосок на белом пластике, одинаковых и разных одновременно.
Нора Виноградова сидела ближе к двери. Серые рукава натянуты до костяшек, взгляд - как у человека, который всегда готов к худшему. На нее не хотелось смотреть долго. Таких Тимур встречал в церкви отца - они приходили не для общения, а чтобы раствориться в тишине.
Жан Эскар занял место у окна. Спина прямая, будто вместо позвоночника - титановый стержень. Каждый жест выверен до миллиметра. Подобные люди не прощают ошибок - ни себе, ни другим.
Кай Цвингер сидел на первом ряду, закинув ногу на ногу. Волосы падали на лоб продуманной небрежностью. Он смеялся, но в смехе Тимур слышал расчет. В церкви такие всегда знали, с кем поздороваться первым.
Тимур занял стул с краю, ближе к Жану, но не рядом. Так, чтобы видеть и дверь, и экран. Ощущение правильного расположения успокаивало.
Преподаватель возник в дверях бесшумно. Не вошел - материализовался. Высокий, с осанкой гимнаста и взглядом хирурга, привыкшего вскрывать не только тела, но и души.
- Начнем, - спокойный голос без интонаций. - Сегодня вы назовете себя и объясните, почему хотите быть здесь. Без шаблонов. У Бюро нет времени на клише.
Тарек, худощавый парень с татуировкой нейроцепи за ухом, поднялся первым.
- У меня брат - «Чемпион Вселенной», - он зыркнул на аудиторию, ожидая реакции. - Перестал различать реальность после серии боев во снах. Теперь лежит в клинике и думает, что вокруг враги. Я хочу, чтобы такого больше не происходило.
В словах звучала злость.
Есения, девушка с россыпью веснушек и тонкими запястьями, говорила сбивчиво:
- Я всегда хотела... не лечить, а... понимать людей. Даже когда они сами себя не понимают.
Ее пальцы теребили край бейджа.
Жан поднялся как по команде. Встал, расправил плечи, словно выступал перед комиссией.
- Я считаю, что хаос начинается там, где заканчивается контроль. Бюро - единственная структура, удерживающая границы. Я хочу быть этой границей.
Его голос не дрожал.
Кай хмыкнул, не вставая. Откинулся на спинку стула.
- Я здесь потому что это интересно. И потому что предпочитаю быть тем, кто анализирует, а не тем, кого анализируют.
В его улыбке Тимур увидел иронию. Над системой? Над собой? Над всеми?
Потом говорили другие. Фразы слипались в один ком. «Вдохновился лекцией», «всегда мечтал», «хочу помогать обществу». Тимур перестал слушать. Ждал.
Нора подняла глаза, когда дошла очередь до нее. Пальцы сжались на колене.
- Я... плохо понимаю людей, - ее голос звучал как шелест страниц. - Но хорошо помню, что они говорят во сне.
Преподаватель кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.
Тимур почувствовал, как в груди стало тесно, когда очередь дошла до него. Он встал.
- Я хочу... понять, - выдохнул Тимур, и собственный голос показался чужим. - Все, что получится. И, может быть... как не бояться того, что во мне осталось.
Пауза. Никто не усмехнулся. Он сел, ощущая, как рубашка прилипла к спине.
Экран вспыхнул без предупреждения. Преподаватель оперся о край стола.
- Первый учебный сон. Не для развлечения. Для проверки. Пока смотрим на экране. Продержитесь две недели, подключим импланты.
Офис. Серые стены. Белый свет. Мужчина средних лет за компьютером. Обыденность. Подчиненный. Не замеченный. Угрюмый.
Но потом - трансформация. Комната расширяется. Начальник падает на колени. Сотрудники жмутся к стенам. Женщина в красном платье льнет к ногам мужчины - без лица, но с идеальной фигурой. Словно манекен, оживший по его приказу.
«Теперь вы поняли, кто я. Я главный».
Сон оборвался. Тимур моргнул, возвращаясь в аудиторию. Руки дрожали.
- Анализ, - потребовал преподаватель. - Без оценок. Только структура. И вопрос: может ли человек с таким сном быть преступником?
Молчание. Потом невнятные ответы про стресс и компенсацию.
Жан выпрямился еще сильнее:
- Агрессия. Жажда власти. Символическая компенсация. Классический паттерн скрытой девиации.
Кай фыркнул:
- Ничего особенного. Стандартная фантазия о доминировании. Все иногда мечтают ставить других на колени. Вы же не арестуете каждого, кто думает о прыжке с крыши?
Нора заговорила неожиданно четко:
- Женщина без лица. Это ключ. Он не видит в ней человека. Только атрибут. Приз.
Тимур почувствовал, как слова сами вырываются:
- Может, он просто хотел, чтобы его заметили? Боялись - значит видели. А если это единственный способ быть видимым... вдруг он начнет нуждаться в этом страхе? Как в воздухе?
Преподаватель не ответил. Только кивнул и отключил экран.
- Мы не ищем виновных. Мы ищем тех, кто однажды перейдет грань. Пока еще не перешел. Или пытаемся понять, как это произошло, чтобы использовать в будущем.
Кабинет Лиры встретил Тимура тишиной. Она сидела у экрана, просматривая данные. Не обернулась, но махнула рукой на стул.
- Садись. Рассказывай.
Тимур говорил о занятии. О стажерах. О сне. Слова складывались не сразу, но потом потекли быстрее.
- А если человек сам заказывает себе такие сны? - спросил он. - Сознательно? И потребляет их как лекарство от серой жизни?
Лира размешивала чай. Ложка постукивала о стенки чашки - ритм сердца в момент тревоги.
- С появлением программируемых снов число тяжелых преступлений снизилось, - она говорила, глядя в чашку. - Но те, что совершаются, стали точнее. Жестче. Как будто преступник репетировал каждый шаг. Раньше так бывало с людьми, насмотревшихся боевиков.
Она отпила глоток.
- Запретить это невозможно. Нейропиратство процветает. Всегда найдутся программисты, которые создадут любой сон за деньги. А людям всегда будет мало реальности.
Она наконец посмотрела на Тимура.
- Учитывая, чем я занималась на больничном, меня можно счесть экспертом в этом вопросе.
Дома пахло свежим хлебом и чем-то неуловимо церковным - то ли ладаном, то ли особой чистотой, которую отец требовал соблюдать.
Джеймс Навис разрезал буханку, выполняя долг главы семейства, одаряющего родных пищей земной.
- В Бюро ты не станешь ближе к людям, сын, - он аккуратно выкладывал ломти на блюдо. - Их не надо изучать, их надо вести. К свету.
Анна церемонно разливала суп из фарфоровой супницы. Стол был накрыт в большой комнате и скатерть на нем хрустела от чистоты.
- Мы ведь понимаем, что тебе хочется самостоятельности, - мать не смотрела на Тимура, только на тарелки. - Но эта работа... ты не сможешь рассказывать нам ничего. Все засекречено. Мы даже не узнаем, кем ты стал.
В ее голосе звучало не беспокойство - обида.
Тимур кивал, ел, благодарил. Он давно понял: родителям важно, чтобы ничего не портило картину. Идеальную семью пастора, где сын улыбается, профессия звучит достойно, а соседи не задают лишних вопросов, но всегда завидуют успехам.
Отец говорил о призвании. Мать - о будущем. Никто не спросил, каково это - видеть чужие сны. Чувствовать, как в твоей голове застревают образы, созданные другим разумом.
- Спасибо за ужин, - Тимур поднялся из-за стола. - Мне нужно готовиться к завтрашнему дню.
В комнате он сел на кровать. За окном сверкал вечерний город - светящиеся окна небоскребов, потоки машин, неоновые вывески. Жизнь.
Внутри что-то гудело. Тимур закатал штанину и сильно надавил острым краем пластикового бейджа над коленом. Просто чтобы проверить, в какой он реальности.