Она мечтала быть свободной. Но свобода оказалась дороже, чем она думала. Дороже семьи. Дороже любви. Дороже даже собственной жизни. Александра Коллонтай — блестящая аристократка, ставшая пламенной революционеркой, первая женщина-министр и первая женщина-посол в мире. Ее имя гремело по всей Европе, но в СССР о ней старались не вспоминать. Почему? Потому что ее история была слишком неудобной. Потому что она доказала: можно сжечь мосты, но нельзя убежать от себя.
Бунт генеральской дочки
Шурочка Домонтович родилась в 1872 в Санкт-Петербурге, в состоятельной семье генерала царской армии и дочери финского лесопромышленника. Она получила прекрасное образование, владела как минимум шестью иностранными языками, хотела продолжить образование на Высших женских курсах, но ее мать была против, утверждая, что женщине высшее образование ни к чему, что ей достаточно найти себе достойного мужа и родить детей. Получив домашнее образование, Шурочка Домонтович сдала экзамен на аттестат зрелости при 6-й мужской гимназии в Петербурге и получила право быть учительницей. Будущее у нее было вполне определенное: богатый и влиятельный муж, дети, балы при дворе и поездки за границу.
Юная Александра была высокой, стройной девушкой с аристократической осанкой, унаследованной от отца-генерала. Её грациозная фигура отличалась тонкой талией. Большие, голубые глаза «могли как очаровывать, так и испепелять». Ходило мнение, что её лицо трудно забыть.
Зеркала Аничкова дворца дрожали от вальса. Восемнадцатилетняя Шура Домонтович— высокая, с тёмными волосами, собранными в строгую греческую косу, — стояла у колонны, демонстративно не танцуя.
— Вы что, не признаёте вальс, барышня? — раздался за спиной бас. Она обернулась. Перед ней — генерал Николай Тутолмин, герой Туркестанских походов, на груди золотая сабля и слишком самоуверенная улыбка.
— Признаю только мазурку, ваше превосходительство. И то — если партнёр умеет говорить о чём-то, кроме погоды.
Генерал рассмеялся. Через три часа, в зимнем саду, Тутолмин схватил её за руку:
— Вы — первая женщина, которая не заискивает перед моими эполетами. Я женюсь на вас.
Шура попыталась вырваться:
— Вы даже не спросили моё мнение!
— Зачем? Вы — дочь отставного генерала Домонтовича, без приданого. Я — блестящая партия. Это математика, мадемуазель.
Она вылила ему за воротник стакан лимонада.
На рассвете Шура писала подруге Зинаиде Шаддуновой:
«Он явился к отцу в полночь, чтобы посвататься! Папа в восторге. А я… я сегодня же уеду к тёте в Финляндию. Лучше быть старой девой, чем женой человека, который считает меня трофеем».
Вместо блестящей партии она вышла замуж за дальнего родственника, выпускника Военно-инженерной академии, бедного офицера Владимира Коллонтая. Муж её обожал, но как написала в своих дневниках Александра, не смог разбудить в ней женщину. «Мое недовольство браком началось очень рано. Я бунтовала против „тирана“. Так называла моего мужа». Еще одно любопытное признание, сделанное годы спустя: «…любила своего красивого мужа и говорила всем, что я страшно счастлива. Но мне все казалось, что это счастье меня как-то связало. Я хотела быть свободной. Маленькие хозяйственные и домашние заботы заполоняли весь день, и я не могла больше писать повести и романы, как делала это, когда жила у родителей. Но хозяйство меня совсем не интересовало, а за сыном могла очень хорошо ухаживать няня. Как только маленький сын засыпал, я шла в соседнюю комнату, чтобы снова взяться за книгу Ленина».
Роковую роль в судьбе Александры Коллонтай сыграла большевичка Елена Стасова, которая убедила младшую подругу, что семья и тюрьма — суть одно и то же. Только вырвавшись из этой темницы, можно заняться настоящим делом. Под «настоящим делом» обе, естественно, понимали революционную деятельность. Постепенно Александра приходит к выводу, что любовь к сыну — простой эгоизм, а любовь к мужу — ненужная роскошь.
Петербург, 1893 год. Александра Коллонтай с мужем из любопытства заходят на ткацкую фабрику. Тогда стало модно интересоваться рабочим бытом. То, что они увидели, перевернуло ее мир: дети спят на станках, женщины калечат руки за гроши, в углу — тело младенца, накрытое рогожей. Той же ночью она рвёт дневник с описанием балов и записывает: «Я прикасалась к шелкам, но не знала, что они сотканы из детских слёз. Теперь знаю — и не могу забыть». После чего она выбрала для себя главную дорогу в жизни- освобождение женщин. Дома у неё сложился любовный треугольник: она, Владимир и его приятель Александр Саткевич, которых с её слов любила одинаково. Этот узел она разрубила одним махом-уехала в Швейцарию, чтобы изучать экономику у европейской знаменитости. С собой взяла три чемодана книг, одно фото сына Миши и растерзанное сердце. В кармане — билет в один конец и не отправленное письмо: "Володя, прости. Я вышла на перрон три раза. Первый — чтобы вернуться. Второй — чтобы заплакать. Третий — чтобы уехать навсегда..." В Варшаве её настиг первый приступ паники. Она выбежала на перрон без пальто, купила обратный билет, просидела у кассы 40 минут, сжимая в кулаке портрет сына Миши. Потом вдруг разорвала билет и села в поезд: "Если я вернусь сейчас, я умру. Медленно. От этих кружевных занавесок, от разговоров о приданом, от твоих добрых глаз, которые не понимают..." (из её дневника). В письме мужу, которое он никогда не получил: "Миша будет спрашивать, где мама. Скажи ему, что я ушла на войну. Только враг здесь — не люди, а весь этот строй, где дети ткачей умирают под станками, а мы с тобой целуем им руки на балах... Ты назовёшь это эгоизмом. Но знаешь, что страшнее? Проснуться в 50 лет и понять, что вся твоя жизнь — это перебранки с кухаркой и вышивание крестиком. Я вернусь. Боже, как я хочу вернуться…"
Её бывший муж Владимир Коллонтай стал генералом и женился на другой женщине- Марии Ипатьевне, дочери генерал-майора Скосаревского, которая стала фактической матерью её сына Михаила. Сын Михаил родную мать не простил и никогда не называл мамой.
В Цюрихе Коллонтай познакомилась с Розой Люксембург и Кларой Цеткин, в Лондоне — с суфражистками. Изучала экономику, писала статьи о положении женщин. В Женеве она познакомилась с Плехановым и Лениным. Центральной темой ее политического интереса стал женский вопрос.
Кровавый рассвет 1905 года
Утро 9 января началось с мороза и надежды. Тысячи рабочих с иконами и портретами царя шли к Зимнему дворцу — просить хлеба и справедливости. Среди них не было Александры Коллонтай, но когда грянули залпы, она уже бежала по залитому кровью Невскому проспекту. Из её дневника: «Я видела, как падают люди. Солдаты били прикладами раненых, казаки рубили шашками. Снег стал красным». В тот день погибло более тысячи человек. Для Коллонтай, дочери царского генерала, это стало точкой невозврата. Её первый революционный поступок — сбор денег для семей погибших. Второй — побег за границу, где она стала агитатором марксистского толка и публицистом.
Александра Коллонтай и «теория стакана воды»: мифы и реальность
Все последующие 20 лет Александра посвятит попытке создать новый тип союза мужчины и женщины. В своей работе «Новая мораль и рабочий класс» она писала: «Любовь не должна быть цепью. Женщина имеет право на счастье вне зависимости от штампа в паспорте». Ей приписывают авторство «теории стакана воды», которая утверждала, что сексуальные отношения должны быть такими же простыми и естественными, как утоление жажды — без брака, ревности и «буржуазных условностей». На самом деле фраза эта принадлежит Жорж Санд. Но как бы то ни было, недаром эту теорию приписывали Коллонтай. Для неё не существовало никаких ограничений в отношениях с мужчинами: ни в количестве, ни в возрасте. Неизменным было одно: командовала в этих отношениях Александра. Её любимая фраза тех лет: « Иду на разрыв».
Пётр Маслов-её запретная страсть
Их встреча произошла в 1906 в Германии. Маслов — женатый, на 10 лет старше, один из ведущих теоретиков меньшевизма. Коллонтай — яркая, свободолюбивая, уже известная своими радикальными взглядами на женскую эмансипацию. Их роман был бурным и противоречивым по причине идеологического разлада и его двойной жизни. Маслов не собирался бросать семью. В 1908 году Маслов порвал с ней, назвав их связь «ошибкой». Для Коллонтай это стало ударом: «Он считал меня истеричкой, а свои измены — естественным правом мужчины».
Александр Шляпников: «он был моей революцией»
Их свела революция. Александра Коллонтай — 33-летняя беглая аристократка, только что порвавшая с мужем и сыном. Александр Шляпников — 20-летний рабочий-металлист, неистовый большевик. Они встретились на нелегальной сходке в Петербурге. Шляпников, увидев Коллонтай в дорогом меховом манто, язвительно бросил: "Барыня пришла революцию делать?" Но когда она заговорила о правах работниц, зал замер. "В её глазах горел настоящий огонь", — признавался позже Шляпников. После разгрома революции 1905-1907 оба оказались в эмиграции. В Париже 36-летняя Коллонтай и 23-летний Шляпников стали любовниками. Их страстные письма с обращениями друг к другу - «Мой мальчик-бунтарь", "Моя валькирия»- ходили по рукам всех товарищей по партии. Ленин едко заметил: "Товарищ Коллонтай изучает пролетариат... очень близко». Из разрыв произошел в 1915, когда Коллонтай поддержала Ленина в вопросе о войне, а Шляпников занял пацифистскую позицию. Шляпников сжёг все её письма. Коллонтай вырвала страницы из дневников, где упоминала о нем.
1921 год. Коллонтай — влиятельный нарком. Шляпников — лидер "рабочей оппозиции", объявленный врагом партии. На X съезде она голосует за его исключение из партии. Через 15 лет его расстреляют как "троцкиста". Узнав о его казни, 64-летняя Коллонтай напишет в дневнике единственную строчку: "Саша... мой мальчик... прости"
Анафема.
В 1917 судьба Коллонтай в очередной раз перевернулась. После отречения царя ленинцы, почувствовав наступление подходящего «момента», резко активизировали свою деятельность. Ленин незамедлительно известил Коллонтай о целесообразности прибытия в Россию и она вернулась.
Ноябрь 1917. Коллонтай была избрана членом ЦК партии большевиков. В Петрограде царит послереволюционный хаос. На каждом углу - митингующая толпа. У Александро-Невской лавры настоящее столпотворение. Отряд из 17 матросов ворвался в Лавру, потребовав немедленной сдачи имущества. В ответ верующие бросились защищать святыню. К Лавре сбежались тысячи людей, в основном женщины и рабочие, но к красногвардейцам подошло подкрепление с пулеметами. Сопротивление верующих было подавлено. Хотя сама Коллонтай не участвовала в штурме, это именно ей пришло в голову отобрать храм и устроить в нем Дом инвалидов. Это она лично подписала приказ о реквизиции. За что и была предана анафеме во всех церквях Петрограда.
История страсти Коллонтай и Дыбенко
В «окаянные дни» у Коллонтай случился страстный роман с предводителем балтийских матросов Павлом Дыбенко. Коллонтай была послана на агитацию матросов Балтийского флота. Коллонтай в мемуарах писала: «Первый раз увидела его на митинге в Гельсингфорсе. Высокий, с маузером на поясе, он кричал матросам: „Вся власть Советам!“. Когда я закончила речь, он подхватил меня на руки и понес к катеру, как мешок с мукой. Я возмутилась, но он рассмеялся:„Ты теперь наша!». Дыбенко, бывший тогда председателем Центробалта был сражен буквально наповал. Захватившее его чувство заставляло жестокого Дыбенко обращаться к своей «милой, дорогой Шурочке» - «Мой Ангел!» И писал ей: «Я никогда не подходил к тебе как к женщине, а к чему-то более высокому, более недоступному…». Это было то, чего Коллонтай желала больше всего на свете. Ей - 45 лет , ему -28. Их роман становится открытым для всех. Коллонтай пишет подруге: «В нем преобладает не интеллект, а душа, воля, энергия. Он — мой Орел». После взятия Зимнего Дыбенко назначают наркомом по морским делам, Коллонтай — наркомом призрения. Переломным стал момент, когда немцы, нарушив перемирие, в конце февраля 1918 года начали наступление на Нарву и Псков. Навстречу им бросили сводный отряд краснофлотцев Дыбенко. Нарву они сдали и разбежались. Дыбенко был арестован. Коллонтай спасает своего возлюбленного. Она бросается в ноги к прокурору Крыленко, к Троцкому. Во всех газетах появляется сообщение: Ал. Коллонтай и Павел Дыбенко сочетались первым в истории Советской России официальным гражданским браком. Первая запись в советской книге актов гражданского состояния гласит : «15 марта 1918 г. брак зарегистрирован между наркомом Дыбенко П.Е. и наркомом Коллонтай А.М. Свидетели: Ленин, Троцкий». Дыбенко исключают из партии, но отпускают из-под ареста под поручительство теперь уже законной жены. Она ему писала: «Счастье мое! Безумно, нежно люблю тебя! Я с тобой, с тобой, почувствуй это! Я горжусь тобою и верю в твое будущее. То, что произошло, до отвращения подло, самое возмутительное — несправедливость. Но страдает лишь твоя маленькая Шура, а товарищ Коллонтай гордится тобою, мой борец, мой стойкий и верный делу революции товарищ…»
В 1921 году Дыбенко, назначенный командиром дивизии в Крыму, заводит роман с 18-летней медсестрой. Коллонтай, застав любовницу в своей постели, требует развода. В мемуарах она признается: «Я плакала не из-за него — из-за унижения. Ревность? Да, я отрицала ее как „буржуазный пережиток“, но сердце не обманешь». Дыбенко в ответ стреляет себе в грудь. Орден Красного Знамени отклонил пулю, и она прошла мимо сердца. Выздоравливая, он умоляет: «Прости, Шура!». Но Коллонтай холодна: «Чувства выгорели. Уезжаю в Москву навсегда».
Госпожа Посол
В Москве Коллонтай обратилась к Сталину с просьбой отправить её на работу за границу. С 1922 года и до победного 1945-го Коллонтай работала дипломатом с небольшими перерывами. Её встречали с любопытством и недоверием: буржуазная пресса писала о «большевистской авантюристке» Она побывала в Норвегии, Мексике и Швеции, наслаждаясь славой первой женщины-посла в мире, почётом и уважением сильных мира сего, комфортом старой доброй Европы и красивыми, добротными туалетами — всё это помогало ей сохранять душевное равновесие.
Самый опасный этап карьеры — вывод Финляндии из Второй мировой. Прикованная к инвалидному креслу после инсульта, Коллонтай вела переговоры из квартиры в Стокгольме и лично убедила Маннергейма разорвать союз с Гитлером, пообещав сохранение независимости Финляндии. В 1945-м депутаты Норвегии и Швеции выдвинули её на премию мира — случай беспрецедентный для советского дипломата.
Последние годы Александры Коллонтай. Болезнь и забвение
В марте 1945 года 73-летнюю Коллонтай, перенесшую два инсульта в Швеции, срочно отзывают в Москву. Формально — для консультаций по делу Валленберга, но на деле — чтобы изолировать. Её квартиру на Калужской оборудуют казённой мебелью, а статус «советника МИДа» становится пустой формальностью. После инсульта 1942 года правая рука Коллонтай навсегда осталась неподвижной. Она с трудом говорила, но отказалась от пенсии: «Я не инвалид, я — дипломат!» В дневнике она пишет: «Я — как музейный экспонат. Ко мне водят иностранных журналистов, чтобы показать „легенду революции“, но мои доклады о Скандинавии даже не читают» . Её единственная радость — внук Владимир, студент МГИМО. Он вспоминал: «Бабушка, парализованная, учила меня дипломатическому этикету: „Володя, даже врагу подают кофе с улыбкой“. А ночью я слышал, как она плачет». Внук в своих воспоминаниях рассказал, как она проводила день за днем: утром зарядка под патефон (любимая песня — «Смело, товарищи, в ногу!»); днем диктовка мемуаров секретарше Эмми Ларссен, где страницы о Дыбенко и Шляпникове вырезает цензура ; вечером кормление голубей у окна со словами «Они свободны, а я…» .
За неделю до смерти Коллонтай диктует последнюю запись: «Я прожила три жизни: бунтарки, министра, изгоя. Но самое страшное — пережить себя» .