Любовь покрывает грех. «И я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши», – было сказано грешнице. Мать Денизы согрешила, но и «возлюбила много», и оставшуюся жизнь была верна своей любви.
А дочь? От декларации вполне искренней: «Я имею право не выходить замуж, но не имею права калечить жизнь человека, который меня любит, и буду верна ему до гроба», от «поисков свободы и нравственного совершенства», пришла к первому адюльтеру (от замужества до этого события прошло три года; не могу сказать, много это или мало), который, правда, перенесла очень тяжело, оплатив свою измену нервным расстройством и не получив никакого удовольствия; а затем, по выздоровлении, пришла и к последующим, самое множество коих уже не предполагает у нее ни нравственных терзаний, ни любви. Основываясь на статистике, можно сделать вывод, что мужчины, фамилии коих начинались с буквы м (Манага, Менико, Монте…), имели в ее глазах какое-то изначальное преимущество. К выбору любовников, обжегшись на первом, она стала подходить очень тщательно. С первым она как-то поторопилась (сводня Соланж Вилье поспособствовала); он оказался при ближайшем рассмотрении пустым и заурядным мужиком, охотником до красивых баб (наша героиня красива), хотя и привлекательным, и умеющим извлекать из этого пользу; к тому же болтливым.
Кого она «возлюбила»? Жениха, о котором подумала: «Я ему нужна, а он мне – нет»? Мужа, за которого входила с мыслью: «Могу ли я его полюбить?» Любовников?
И что? По мне так мать заслуживает оценки на полбалла выше, чем развитая, мыслящая и как будто симпатичная дочь. Вы спросите: по какой шкале? Отвечаю, не боясь упреков в ханжестве, – по шкале нравственной. А что до исканий и прочего, то, при условии отсутствия ощутимого практического результата на этом направлении, цена всему этому – грош.
Два раза перечитал написанное, да так и не приискал подходящего места для наставления, которое дал Денизе, поклоннице Метерлинка, ее жених-ницшеанец, так и не ставший ее мужем: «Человеку надо освободиться от чувства жалости, ревности, словом, от всех надуманных страстей, и предаться здоровому эгоизму. Тогда жизнь становится естественной… А Вы никогда не даете себе воли… Вы всегда скованны, всегда трепещите».
«Надуманные страсти» – как вам это нравится? Как может быть надуманной страсть? Она же не продукт ума. Отнимите у человека эти «надуманные страсти», и он уже не человек, а животное. Что было уже не раз убедительно доказано в прошлом; да и сейчас примеры перед глазами.
Не нашел места и для вот этой детали: студент-левак Менико, со временем поменявший статус друга на статус любовника, водил Денизу по собраниям и митингам, устраиваемым молодыми социалистами, рабочими, ремесленниками и примкнувшими к ним студентами. Ей там все очень нравилось, но чувствовала она там себя неловко, никак не могла найти подходящий тон. Точно как и героиня романа Сологуба «Капли крови» Елисавета пятнадцатью годами прежде. Что это за поветрие такое было среди образованной молодежи начала прошлого века? Франции, правда, повезло больше – социальная революция прошла мимо, напугав общественность Народным фронтом.
В соответствии со сложившейся традицией предлагаю вашему вниманию наиболее на мой взгляд удачные авторские замечания, мысли и «горестные заметы сердца».
«Случалось, что Викторина (кухарка-толстуха с огромной грудью в доме отца Денизы) и сердилась, но гнев ее всегда был теплый и нежный, как пар, клубившийся из красивой медной кастрюли, которую она называла «парилкой».
«Настоятельница пансиона св. Иоанна (для девочек) старалась восстановить среди воспитанниц то равенство перед Богом, которое отвергалось их тщеславными родителями».
Об отце Денизы: «Всю жизнь он отрицал наличие каких-либо серьезных вопросов, чтобы уклониться от их решения». Идеально подходит людям, не находящим в себе сил для достижения результата, но достаточно изобретательным, чтобы оправдать свою слабость.
«Те, что воевали, не оказались у власти. Корысть и невежество рыли между классами новые окопы». О послевоенной ситуации в победившей Франции. В Первой мировой, разумеется.
«Современные писатели не проникают в глубины народных масс потому, что недостаточно знакомы с нищетой». Ха-ха. Написано приблизительно сто лет назад. А покойный Жириновский на встрече со слушателями – язык не поворачивается сказать «студентами» – Литературного института им. Горького добавил некогда еще одно капитальное условие для достижения успеха в литературной профессии – пребывание в местах не столь отдаленных, желательно по хорошей статье, в течение лет этак десяти. Кто из современных отечественных литераторов может похвастаться таким бэкграундом? Нищетой, еще, пожалуй, а вот отсидкой? Разве что Новиков-бард. Жаль, что он не прозаик, а то бы мы его сейчас на карандаш.
Вот где куется жизненный опыт русского писателя – в нищете и на нарах.
«Совет министров стал чем-то вроде футбольных команд, которые каждое воскресенье утором в полном составе оправляются куда-нибудь. Но Конституцией это не предусмотрено». Это точно про нас. Наш Совмин, правда, отправляется не куда-нибудь, а в полном составе прилежно сопровождает Президента на всех его мероприятиях. Ну, скажем так, почти на всех. Когда они работают?
«Людская злоба – а ей нет границ – в значительной степени состоит из зависти и опасенья. Несчастье обезоруживает ее…»
Умен, ох, умен Моруа, умен яко змий.
Умен Моруа, но что это за проза? Это, в сущности, кукольные дела в кукольном домике. Глупости. Фиктивная жизнь с мечтами о каком-то предназначении, о какой-то особой стезе, о каких-то поисках, вообще о чем-то ином... Но ничего этого в судьбе Денизы на самом деле нет. А, судя по умиротворению, охватившему в финале всех участников действия, и не будет.
И последнее. У меня сложилось стойкое впечатление, что Моруа более заботит репутация философа-моралиста (моралиста в широком толковании), последователя старших товарищей, Ларошфуко и Монтеня, этакого тонкого наблюдателя и комментатора противоречивых житейских явлений и процессов, чем собственно беллетриста.
Роман заканчивается коротким предложением: «Вдали прогудел паровоз». Наш бы написал: «Вдали прокричал паровоз». Так гораздо живее.